— Медвежонок? — спросила мама, моргая на меня.
На ней был фиолетовый велюровый спортивный костюм, волосы убраны с лица. Она выглядела юной и уязвимой.
Я натянуто улыбнулась, изо всех сил стараясь проглотить нервы. Я не совсем понимала, что с собой делать, где стоять, как быть. В последний раз я видела свою мать в позапрошлый день благодарения, до встречи с Джеем. Она была тихой, угрюмой, принимала лекарства, из-за которых становилась рассеянной, и это ее злило. Она ненавидела быть не в себе. Ненавидела то, что лекарства забирали у нее контроль над собой. Вот почему у нее было так много казусов за эти годы, и почему ей не стало лучше или, по крайней мере, качество ее жизни не улучшилось, как у подавляющего большинства людей с такими заболеваниями. Слабоумие сделало все еще хуже.
Она выглядела на десять лет старше, чем в последний раз, а ее глаза были такими пустыми, какими я их никогда не видела, даже когда она принимала самые сильные лекарства.
— Да, мам, это я, — сказала я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не дрожал.
Я неуверенно пересекла расстояние между нами и притянула ее в объятия. От нее, как всегда, пахло жасмином, она казалась такой хрупкой и маленькой. Я беспокоилась, что слишком крепкие объятия могут сломать ей несколько костей.
Когда я отпустила ее, она обхватила мое лицо руками, ее глаза загорелись.
— Дорогая, ты прекрасна, — сказала она шепотом. Ее глаза изучали мое лицо. — И ты влюблена.
Я моргнула, глядя на нее.
— Откуда ты знаешь?
— Мама всегда знает.
Она отпустила мое лицо и улыбнулась мне, открытая, любящая – такая улыбка, от которой мое сердце начало тосковать по такой матери, какой она могла бы быть. Я знала, какой бы она была, если бы болезнь не забрала ее. От нас. Потому что она была красива, даже с годами, даже с легкой серой бледностью на лице. Даже несмотря на все это. В ней было нечто особенное. Именно поэтому мой отец влюбился в нее.
— Садись, — попросила она, указывая на плюшевое фиолетовое кресло в центре комнаты. — Я приготовлю чай.
Я осторожно села, положив сумочку на боковой столик, на котором стояла фотография в рамке, где она с отцом в день их свадьбы. Они целовались, мой отец крепко прижимал ее к себе, белая тафта взрывалась вокруг него. Мое сердце сжалось при мысли о счастье, которое они, наверное, испытывали в тот день. Любовь. Та, что должна была длиться вечно.
Я знала, что папа не переставал любить эту версию мамы. И я была уверена, что мама отвечала ему взаимностью. Любовь не имела ничего общего с тем, что их разделяло. Несмотря на то что популярная культура любила изображать, было много вещей сильнее любви. Мне стало плохо от ощущения, что у нас с Джеем может случиться в один прекрасный день, – останутся фотографии, на которых наша любовь увековечится такой, какой она была до того, как жизнь разорвала ее на части.
— Как его зовут? — спросила мама, наливая чай в цветастую чашку с блюдцем в тон.
В ее маленькой комнате не было ни чайника, ни мини-кухни, наверное, она велела принести его до моего приезда. Приготовила две чашки. Должно быть, она взволнована. Не думаю, что у нее много посетителей, даже папа все еще работает целыми днями. Чувство вины кольнуло меня в живот, когда я осознала, как редко навещаю ее.
— Джей, — ответила я ей, наблюдая, как она пересекает небольшое пространство. Я хотела встать, помочь ей. Казалось, отнести две чашки слишком тяжело для маленькой женщины.
— Джей, — повторила она, протягивая мне чашку с блюдцем.
Я взяла, благодарная за то, что мне есть чем занять руки.
Глаза матери остановились на бриллианте на моей левой руке, затем они расширились.
— О боже мой, — прошептала она. — Ты выходишь замуж.
Я кивнула, неуверенно улыбаясь.
— Да.
Свет в ее глазах затуманился, а брови нахмурились.
— Что папа сказал по этому поводу?
— Он счастлив, мам, — ответила я, жалея, что не приняла предложение отца поехать сюда со мной. Я снова почувствовала себя маленькой девочкой, в меня закрадывались старые страхи, я вспоминала, как мама расхаживает передо мной с ножом в руке.
Тогда она была больна, напомнила я себе. Я была слишком мала, чтобы понять это. Она не собиралась причинять мне боль.
— Он счастлив? — повторила она, расхаживая взад и вперед. На ней были тапочки с кроликами. — Нет, он не может быть счастлив. Ты слишком молодая. Ты не закончила среднюю школу, — она остановилась, указывая на меня. — Давай подождем, пока он не вернется домой. Мы еще поговорим об этом.
Я встала, направляясь к маме, хотя старые страхи говорили мне не делать этого, они говорили бежать. Это же моя мать.
— Мама, — прошептала я, схватив ее за руку. — Мы не дома, помнишь? Я окончила среднюю школу. Мне почти тридцать.
Она уставилась на меня, ее глаза были пустыми и тусклыми. Пугающими. Затем они изменились, засветились от осознания и смущения.
— Конечно, — тихо признала она. — Конечно, милая, — она убрала свою руку от моей, нежно погладив ее. — Теперь чай. Поговорим о твоем мужчине.