Наступила пора сказать, что я о тебе самого высокого мнения и завидую тебе, избранному. С тобой машины, с тобой наша сила, но они никогда не заменят ЧЕЛОВЕКА, Ты - первый, за тобой, надеюсь, пойдут другие, и тогда возродятся в нас порыв и живая душа. Предвижу: мы уже не посидим с тобой под звездным небом в бору и не помолчим. Твой характер не позволит тебе отступить, а в твоем положении зримых результатов можно добиться не через годы, но через десятилетия. Мы уже, пожалуй, не свидимся больше. Живем мы долго, но век мой отмерен, и я устал. Ты прости меня. Прости и не печалься. Действуй - ведь с тобой целый народ, твой народ, который когда-нибудь достигнет вершин сущего и выберется в космос, где все бесконечно - и расстояния, и дела, и пределы.
Я пишу, и рука моя тверда. Я ни в чем не раскаиваюсь. Жалею, пожалуй, только о том, что мало дал тебе тепла, что пожертвовал тобою ради будущего. Но мы же мужчины, мы всегда пускались в приключения, "надев перевязь и не боясь ни зноя, ни стужи, ни града, - как говорил поэт когда-то. - Весел и смел, шел рыцарь и пел в поисках Эльдорадо".
Ты отдалился от меня, я уже плохо представляю твое лицо, но я не стану запрашивать у машин твое изображение, ты будешь со мной таким, каким я запомнил тебя и оставил себе.
У нас ветрено и падают дожди.
А у тебя как там?"
2
У меня дождей пока не предвидится. Правда, я ни разу, пожалуй, не видел здесь безмятежно чистого неба-оно всегда подернуто облаками, то белыми и будто измятыми, то грязными, то перламутровыми, иногда - темно-синими, даже фиолетовыми. Облака почти не двигаются, не меняют положения ни днем, ни ночью. Я стал замечать, что у меня побаливают глаза - мало все-таки света на Синей.
Мысль упрямо возвращалась к письму. Оно растрогало меня, письмо, и ввергло в уныние. Дядя - старый человек, и его понять можно. Верю: мы еще встретимся и посидим молча где-нибудь в сосновой роще или на берегу моря, я верю в это, но он напрасно, наверно, возложил на меня такую сложную задачу. Вот я уже больше месяца здесь, но не сдвинулся вперед ни на шаг и до сих пор не имею ни малейшего представления о том, что случится дальше- через час, завтра, послезавтра. Я так же далек от цели, как в первый день пребывания здесь, я по-прежнему чужой и непонятый. Все надо начинать сначала. А где начало и где конец?
- Голова, открой шлюз!
На поляне перед гондолой маячил Скала - он размахивал руками и кричал;
- Эй ты, который Голова, пусти меня в деревню- Хозяин велел пускать меня в деревню, потому что я его друг и брат и мы живем вместе. Хозяин меня любит, потому что я сделал ему копье. Таких копий нет ни у кого. Еще я сделал ему лук со стрелами!
"Вот шельмец!"
- И еще он велел мне отвести домой непутевую бабенку. Воину и сыну вождя не пристало таскать на себе женщин, но Хозяин сказал, и я не смею его ослушаться- он сильный, но глуповат. Я его много учу, но он плохо учится. Пусти, который Голова!
- Почему не пускаешь, друг? Видишь, истомился наш славный рыцарь?
- Он склонен выдавать заведомо ложную информацию.
- И ты его наказываешь?
- Что-то в этом роде.
- Не ожидал от тебя такого недомыслия, Голова! Ведь у нашего брата свои представления о правде, чести и доблести. Ты уж привыкай, пожалуйста.
- Слушаюсь.
Шлюз бесшумно открылся, Скала вбежал в холл, остановился передо мной, обиженно выпятив губы, и показал пальцем на вершину купола гондолы:
- Почему он не пускает, Хозяин? - Лицо брата моего было покарябано, на мочке уха рубиновыми капельками застыла кровь. Досталось, видать, парню на орехи! - Почему, Хозяин?
- Он не умеет слушать ложь.
- Разве я сказал ему ложь?
- Да. И учти: врать будешь, не пустит.
- Раньше пускал...
- Значит, у него лопнуло терпение.
- Он живой? - Скала опять, но уже с робостью показал на купол,
- Почти живой.
- Почему я его не вижу, он где?
- Он везде.
Скала печально покачал головой, сел на ковер и вытянул ноги.
- Устал, брат мой?
- Царапается, - ответил Скала и вздохнул. - Сильно злая.
