– Он честен, – признала Керит. – Но когда я слышу его имя Удод, то вот о чем я думаю. – Она весело и добродушно рассмеялась. – Он хороший человек, и его все любят. Я тоже, – добавила она. – Но за последние три года я убедилась, что он не из тех людей, которых цари приглашают в Иерусалим. И я испугалась.
– А помните слова, которые ваш бог Яхве сказал неподалеку отсюда: «Не смотри ни на выражение лица его, ни на рост, ни на сложение. Яхве не смотрит, как человек выглядит, потому что это всего лишь его внешний облик. Яхве смотрит в его сердце».
Керит приняла упрек, но не стала отвечать на него, потому что имя Яхве, прозвучавшее из уст раба, отвлекло ее внимание в другую сторону и заставило спросить:
– Мешаб, почему бы тебе сейчас не принять Яхве и не стать свободным человеком?
– Я никогда не повернусь спиной к Баалу моавитян, – сказал раб, и это его упорство в вере заставило Керит вспомнить убожество лагеря для рабов. Она содрогнулась и тихо спросила:
– Тебе придется и дальше жить в том лагере? – Она передернулась при воспоминании о нем. – Сколько лет ты там провел?
– Семь.
Она склонила голову в знак уважения к человеку, который предпочитает унижение и убожество, но не предательство своего бога. Но уже следующим вечером на закате она встречала Удода, который, еле волоча ноги, переступил порог дома. Он шел пешком всю дорогу от Акко и был растрепан, неухожен и грязен. Пешком он шел потому, что финикийские чиновники прониклись к нему такой симпатией, что, когда он покидал Акко, они вернули ему не только то железо, за которое он заплатил, но вручили еще и дополнительную порцию его, и он предпочел погрузить его на мула, на котором мог ехать верхом. На сторожевом посту он забыл забрать свой кинжал, потому что со стражниками прикончил последний кувшин пива, и они хором исполнили песню из Сидона. А вместо кинжала у него теперь был прекрасный кипрский меч, который ему подарил правитель Акко вместе с двумя наконечниками для копий. Он чувствовал счастливую усталость и, когда затащил своего мула за ворота, сгрузил его поклажу перед резиденцией правителя, отвесил ей поклон и отравился домой к жене. Но едва только помылся с головы до ног, он позвал Мешаба, и они вдвоем спустились в шахту, где Удод подполз к каменной стене и приник к ней ухом. Он с удивлением отчетливо услышал, как за стеной работает ночная смена, и, когда повернулся к моавитянину, на его бородатой физиономии сияла неподдельная радость.
– Ты идешь в правильном направлении, – благородно признал он заслугу Мешаба, но, когда они спустились в шахту у источника и двинулись по туннелю, он сразу же увидел те радикальные поправки, которые в его отсутствие внес Мешаб. На четвереньках он подполз к каменной стене, прислушался к ударам молотов из другого туннеля и только тут осознал, как далеко он отклонился от курса и как вмешательство Мешаба спасло его от непоправимой ошибки.
Он обнял моавитянина и сказал:
– Когда мы расширим туннель, то сгладим этот выступ, и никто ничего не узнает.
Они выбрались обратно к источнику, и Удод принес ему свою благодарность:
– Когда твой молот сокрушит последний камень, ты станешь свободным человеком.
Оказавшись дома с Керит, Удод показал одну из обожженных табличек:
– Три года назад мы процарапали на ней чертеж. И сейчас пробились через камень. – Отбросив табличку, он обнял Керит и весело вскрикнул: – Считай, что Иерусалим твой! – Осыпая жену поцелуями, он шептал: – Это для тебя я прорыл туннель. – Он уже был готов вести ее в супружескую спальню, когда вспомнил о лежащей на нем ответственности и постучал в стену, чтобы привлечь внимание Мешаба. – Давай прямо сейчас спустим людям новые инструменты. Ведь ради них я и ездил в Акко. – И прежде чем идти в постель, он проверил, чтобы его рабы получили новые инструменты, чтобы снести остатки каменной преграды.
В последние дни месяца Этанима, когда жаркое время третьего года их работы подходило к концу, когда пошли первые дожди и можно было обрабатывать землю, стало ясно, что обе команды встретятся через несколько дней, но взаимное положение обоих туннелей пока так и не было определено; почти точно можно было утверждать, что один идет несколько выше другого или уходит в сторону, но, похоже, не было никаких сомнений, что два прокопа соприкоснутся хотя бы частью, после чего совместить их будет нетрудно. Возбуждение росло с каждым днем, и даже правитель надел старые сандалии и прополз по малому туннелю. Он удостоверился, что стал свидетелем чуда, претворенного в жизнь. Каждая из команд пробила примерно сто сорок футов сквозь твердый камень. Их вели самые примитивные инструменты, и тем не менее встреча должна состояться, как и планировалось, – с каждой стороны осталось преодолеть всего по два фута.
