Мешаб продолжал придерживаться своего обычая: когда дневная работа заканчивалась, он вылезал из шахты, проверял, правильно ли лежит ствол, указывающий направление, дергал шнуры, дабы убедиться, что они висят как положено, а затем взбирался на парапет, откуда открывался вид на стены вокруг источника, – скоро, когда молчаливый подземный туннель начнет действовать, они будут снесены. Вытерев лицо, он шел в дом Джабаала Удода, стоявший рядом с шахтой. Здесь, в задней комнате, отделенной от остального здания, он смывал грязь и накидывал плащ, спасенный им во время разгрома Моава. Натянув тяжелые сандалии, он сидел какое-то время, представляя себе день, когда туннель будет закончен и он станет свободным человеком. Годы плена были тяжелыми и утомительными, но он прошел их с достоинством, храня верность своему богу и преданность будущему своего народа. Часто, когда над городом спускалась ночь, он в своем моавитянском плаще неторопливо бродил по его улицам, выходил за ворота и спускался за дорогу к лагерю рабов. Заходя в грязные и шумные убежища, где было пристанище его людей, он старался своим примером вдохновить рабов. Но в то утро, когда маленький строитель отправлялся в Акко, он сказал:
– Мешаб, я хочу, чтобы ты ужинал с Керит.
Однако рабу не хотелось этого делать, и тем более он не хотел, чтобы Удод стал предметом насмешек, так что в первый же вечер он перекусил в лагере.
На второй вечер девушка-рабыня постучалась в его дверь с посланием: «У хозяйки еды больше, чем она может съесть, и она спрашивает, не поможешь ли ты ей».
Накинув свой моавитянский плащ, он прошел в основную часть дома, где Керит любезно встретила его, и они разделили ужин.
В Моаве он был известным человеком, владельцем полей и прессов для вина.
– Пройдет не так много месяцев, и я вернусь к своему народу, – сказал он Керит.
– Сколько еще осталось копать? – спросила она.
– Пробные туннели должны встретиться… примерно через месяц. Мы
– Очень умно, – сказала она.
– Ваш муж вообще очень умен, – сообщил ей Мешаб. – Теперь я в любом месте могу проложить такой туннель, но я никогда не смогу предвидеть такое множество мелких проблем… – Он засмеялся. – Я говорю то, чего вам знать не стоит, – добавил Мешаб.
– Когда ты вернешься в Моав, то твоя семья…
– Моя жена и дети были убиты во время налета евреев. Поэтому я так отчаянно и дрался. Я удивлен, что ваши люди оставили меня в живых. Вы помните, что когда генерал Амрам увидел меня… – Он обратил внимание, что Керит стыдливо зарделась, когда он упомянул имя еврейского генерала, и вспомнил, какое презрение он испытал к ней, подумав, что она вступила в какие-то отношения с гостем. Но Мешаб промолчал. За свои сорок восемь лет он много что повидал в жизни. Он уяснил, что среди горячих евреев почти нет семьи, которая за годы совместной жизни не испытала бы взрыва бурных эмоций; истории, которые люди рассказывали по ночам о жизни своих предков, о деяниях в юности царя Саула или царя Давида, достаточно полно характеризовали евреев. Они были живым и изменчивым народом, ускользавшим из рук, как живое серебро, их никогда нельзя было понять до конца, и если хорошенькая жена Удода закрутила какой-то роман с генералом Амрамом, то пусть это останется ее тайной. Теперь между Керити Удодом царили мир и покой, и они оба ему нравились.
– Ты думаешь, что когда туннель будет закончен… – Керит остановилась. – Тогда ты станешь свободным человеком и сможешь вернуться в Моав. А вот Удод… Как ты думаешь, его пригласят в Иерусалим?
Вот, значит, в чем было дело! Мешаб понял, что произошло. Керит мечтала перебраться в столицу. Почему? Потому ли, что в Иерусалима принимаются все решения и там живут все значительные мужчины и женщины? Она искала расположения генерала Амрама в надежде, что удовлетворит ее желания, но тот погиб в бою, и ее планам пришел ко нец. Высокий моавитянин усмехнулся. Нет ничего серьезного в том, что женщина хочет быть там, где еще не была, не стоит ее и постоянно порицать, если она старается удовлетворить амбиции свои и мужа единственным практичным способом, который имеется в ее распоряжении. Ему всегда нравилась эта симпатичная еврейская женщина, и теперь он стал ценить ее еще больше – правда, с оттенком иронического снисхождения.
– Почему ты улыбаешься? – спросила она.
– Вы во многом напомнили мне меня самого, – сказал он.
– Я?
– Мальчиком я мечтал увидеть другие страны. Пустыни Моава очень унылы, и в снах я видел Египет, или море, или Иерусалим, столицу иевусеев. И наконец мне довелось увидеть Иерусалим.
– В самом деле? – с волнением спросила Керит, перегибаясь через низкий столик.
