– Да. В дождливый день я поднялся по склону холма. На шее у меня ярмо, и, если бы царь узнал, кто я такой, меня бы ждала смерть. Я увидел Иерусалим. Будьте осторожны, Керит, – как бы и вам не увидеть его таким же образом.
– То есть ты хочешь сказать, что мне не стоит мечтать о таких вещах?
– Я говорю, что после того, как с рабским ярмом на шее я увидел Иерусалим, то понял, что если бы и вторая часть моих снов стала явью, то я увидел бы море лишь как скованный цепями раб на каком-нибудь финикийском корабле. Иерусалим можно увидеть в любой момент. Все зависит от того, какое ярмо ты готов возложить на себя.
– Посмотрим. Это зависит только от меня, – сказала Керит.
На третий вечер Мешаб снова получил приглашение к ужину в передней половине дома. То же повторялось и все последующие вечера. Они о многом говорили с Керит, и он все отчетливее понимал, что она исключительно умна. Некоторые из ее случайных замечаний в адрес генерала Амрама – о его высокомерии, о тщеславии, с которым он рассказывал о победах над безоружными племенами, – привели его к мысли, что теперь она может трезво и честно оценивать свои прежние действия, какими бы они ни были. Но в то же время он не сомневался, что, если в Макоре появится человек с более мечтательным отношением к действительности, он конечно же завоюет эту женщину, потому что жизнь ее в Макоре была скучна и однообразна. Он предполагал, что она устала и от своего добродушного мужа.
– Если Бетшебе, жене Давида, удастся сделать Соломона вашим следующим царем, – сказал он ей на четвертый вечер, – то можно предположить, что он попытается отстроить Иерусалим так, чтобы город стал соперником Тира и Ниневии. И я убежден, что такой хороший строитель, как Удод, встретит там самый теплый прием.
– А ты? – молящим голосом спросила она и, помолчав, перевела разговор на Моав, расспрашивая Мешаба, похожа ли там жизнь на бытие Макора. Он описал ей прекрасные горные долины, что лежат к востоку от Мертвого моря.
– – Мы всегда воевали с евреями, – объяснил он, – и я уверен, что так будет и дальше. – Он рассказал ей волнующую историю о своей землячке Руфи, которая покинула Моав, чтобы стать женой еврея. – Она стала прапрабабушкой вашего царя Давида, – добавил он.
– Я этого не знала, – сказала Керит, откидывая голову, словно пытаясь воочию увидеть эту невероятную историю.
– Так что на самом деле царь Давид – моавитянин, – сказал Мешаб, – и в то же время наш самый жестокий враг.
– Давид? Жестокий? – Раб говорил о ее царе с неприкрытым пренебрежением, и она оскорбилась.
– Разве вы не слышали? Когда он впервые одержал верх над моа-витянами, то поставил всех пленников на колени перед ним прямо на поле битвы и заставил рассчитаться на первый-второй-третий. Каждый человек получил свой номер.
– И что потом?
– А потом среди нас, безоружных, появились его солдаты, и все пленники, которым выпали первые и вторые номера, были перебиты.
Помолчав, Керит спросила с неприкрытым ужасом:
– А тебе выпал третий?
– Нет. Я был вторым, но, когда солдат уже хотел нанести мне удар мечом, Давид остановил его и осведомился: «Не тот ли это Мешаб, вождь моавитян?» И, убедившись, что это я, сказал: «Он не будет убит. Он отважен и станет моим генералом», после чего спросил: «Признаешь ли ты Яхве, чтобы стать свободным?», а я ответил: «Я жил и умру с Баалом». Его лицо потемнело от ярости, и я подумал, что теперь-то он прикончит меня, но он лишь скрипнул зубами и бросил: «Не важно. Он смельчак. Освободите его». Получив свободу, я собрал своих разгромленных соплеменников и совершил отчаянный налет на вражеский лагерь. Я пытался прорваться к шатрам еврейских генералов. Вот тогда-то я и убил брата Амрама.
– В тот первый день Амрам сказал, что тогда хотел убить тебя собственными руками. Почему же он этого не сделал?
– Потому что Давид еще раз спас меня. И вместо смерти Амрам обрек меня на рабство.
Вздохнув, она сменила тему разговора:
– На другой день правитель сказал, что Давид может прибыть на север посмотреть на вашу систему. Скажи мне, есть ли шанс, что он возьмет Удода с собой на юг?
– Возможно. – Моавитянин хотел как-то успокоить эту нетерпеливую женщину, но в голове у него была лишь одна мысль: не стоит томиться по Иерусалиму, который станет для тебя ярмом на шее.
– Я не собираюсь оказаться там с ярмом! – твердо сказала она.
– Вы уже отягощены им, – сказал он. – И оно куда тяжелее того, что в тот день было на мне.
Они встречались и в пятый, и в шестой вечер и говорили до срединной стражи. Могучий моавитянин опять испытал желание избавить жену Удода от снедавшего ее голода и в последний вечер сказал:
– Керит, неужели вы не в состоянии оценить, насколько велик ващ муж – будет ли он здесь или же отправится в Иерусалим?
– Никто не считает Удода великим человеком, – ответила она.
– Я считаю. Когда казалось, что наши туннели так и не сойдутся, он взял всю вину на себя. Хотя он был мастером, а я всего лишь рабом.
