В ее голосе звучала такая одержимость, что правитель Иеремот не счел нужным отвечать. Он просто смотрел на нее, но его люди оставили работу и отпрянули по сторонам, когда она, пройдя вдоль стен, оказалась лицом к ним, глядя на земляков так, словно она была их ментором. Вот таким странным образом началось это противостояние, за которым последовали последние дни Макора – и то был самый странный конфликт, с которым им когда-либо приходилось сталкиваться. В свои пятьдесят три года правитель Иеремот оставил за спиной немало испытаний и был закаленным воином. Он был умен, и его поддерживали самые уважаемые семьи города. Он был полон решимости спасти Макор, и все – и женщины, возводившие стены, и солдаты, вернувшиеся под его руку, – все доверяли ему, потому что личное мужество Иеремота давало ему право быть вождем, право, которое не приобреталось одними лишь словами. Ей же было пятьдесят девять – скромная пожилая женщина, конец жизни которой уже близок, – у нее никогда не было способностей ни к лидерству, ни к логике. Даже соседи с трудом замечали ее, но, тем не менее, в эти самые решающие месяцы Яхве выбрал именно Гомеру провозвестником своей воли, и именно ее она передавала Макору.
– Снесите эти стены и откройте ворота, – теперь кричала она, – ибо такова судьба Израиля – быть угнанным в рабство!
Воцарилось молчание. Эта женщина призывала к измене, но правитель Иеремот воздерживался арестовывать ее, поскольку она была матерью командира, отвечавшего за оборону.
– Не я ли говорила вам, что египтяне будут повержены в прах? – возопила она. – А их военачальников уведут в рабство! Не я ли несла вам ту правду, что жила в ваших сердцах?
Правитель Иеремот продолжал хранить молчание.
Гомеру как бы скрутила судорога: правое плечо вздернулось кверху, и руки стала бить крупная дрожь, когда она взывала:
– Должно скинуть статую Баала с этой горы! Изгнать жрецов и жриц из того храма! Весь город должен очиститься!
Вокруг стояла тишина, в которой раздавался лишь ее мощный призыв:
– И сделано это будет сегодня!
Ее вела какая-то внешняя сила, и Гомера совершила три символических действия. Подойдя, к стене, она обрушила один из ее камней; оказавшись рядом с правителем Иеремотом, она сорвала с него шарф и разодрала его и, направившись к храму Астарты, с проклятиями выгнала одну из проституток из ее кельи. Затем она отправилась домой. Сын и дочь не присутствовали при ее действиях, поскольку спустились в туннель убедиться, что она снова разбила кувшин для воды. Мать слишком стара, чтобы таскать такую ношу, решили они. И когда она предстала перед Микал, Яхве приказал ей явить четвертый символ той новой личности, которая теперь жила в ней; но, взглянув на свою невестку, эту благородную юную женщину, которая спасала ей жизнь в голодное время, она почувствовала, что не в силах исполнить ужасное требование Яхве, и кинулась вон из дома, рыдая уже человеческим голосом: «О всемогущий Яхве, я не могу!»
В тот день дети не смогли найти ее. Она забилась в конюшню около стены и зарылась в солому, избегая невыносимой обязанности, возложенной на нее. Она молилась и взывала об освобождении от этой доли, но не получила ответа. Она продолжала прятаться в конюшне, не в состоянии обрести силы для выполнения последнего требования, возложенного на нее Яхве; лишь с наступлением темноты она с трудом поднялась на ноги, но, представив себе, что ждет ее, она снова рухнула на солому, мучительно рыдая и молясь: «Избавь меня от этого последнего приказа, всемогущий Яхве!»
Всю ночь она провела, прячась в соломе, словно так могла спастись от своего бога, а утром зашла в дом к соседям и одолжила кувшин, сказав: «Я принесу воду и для вас». Гомера спустилась в туннель и весь обратный путь от источника молилась: «Милосердный Яхве, не разбивай этот кувшин. Он принадлежит Рашель, а она небогатая женщина. Но дай мне поговорить с тобой». На этот раз она не свалилась на землю, но воссиял свет, и голос в последний раз обратился к ней. В нем звучало глубокое сострадание.
– Гомера, преданная вдова Ятхана, я слышал твою мольбу. Но спасения нет.
Она всхлипнула.
– Я могу снести и обелиск, и храм, и стену. Я справлюсь. Но последнее, Яхве, я не могу сделать.
– Я забочусь о спасении всего народа, – сказал голос. – Неужели ты думаешь, я радуюсь, отдавая такие приказы?
Гомера говорила не как пророчица, а как женщина, молящая своего бога:
– Когда я умирала, Микал спасла меня. Она, как рабыня, трудилась на полях. Она моя кровь, зеница моего ока, плоть моего сердца, и я отказываюсь причинить ей боль.
– Так предопределено.
– Нет! – В ярости Гомера швырнула кувшин на пол, и тот в присутствии Яхве разлетелся на мелкие куски. – Я не буду!
Воцарилась тишина. А затем голос терпеливо сказал:
