– Благодарю тебя, Гомера, – сказал он. – Когда придет день битвы, ты будешь стоять рядом со мной на стене.
– В память моего сына я убью пятьдесят вавилонян.
И они расстались.
После того как правитель поднялся по лестнице, а Гомера, спустившись к источнику, наполнила кувшин и в одиночестве двинулась в обратный путь по туннелю, случилось нечто необыкновенное. Думая о мести, которую она обрушит на вавилонян, Гомера уже подходила к шахте, как внезапно, споткнувшись, упала за каменные плиты, глиняный кувшин разбился, окатив ее лицо водой, а на дно шахты упал луч, более яркий, чем солнечный свет.
Гомера лежала ничком, но в этом неудобном положении ей пришла в голову странная мысль: «Наша шахта так расположена, что солнце никогда не достигает ее дна». Она знала, что этого никогда не случалось и не могло быть, но это случилось.
Голос сказал:
– Гомера, вдова Ятхана, в те дни, что лежат впереди, я буду говорить твоим голосом.
– Мой сын жив? – спросила она.
– Твоим голосом я спасу Израиль.
– Жив ли мой сын Риммон?
– Стены не должны быть закончены, Гомера, вдова Израиля.
– Но мы должны победить вавилонян! – вскричала она, все еще лежа на мокрых камнях.
– В цепях и с ярмами на шеях вы отправитесь в Вавилон. Таково предназначение Израиля – исчезнуть с этих земель, чтобы он смог заново обрести своего бога.
– Я не могу понять твоих слов, – пробормотала Гомера.
– Гомера, вдова Израиля, стены не должны быть закончены. – Свет померк, и голос смолк.
Поднявшись, она посмотрела на расколотый кувшин. Зрелище этих обломков вернуло ее к реальности, и она заплакала, потому что у нее не хватит денег купить новый кувшин, и Гомера не знала, что делать.
Выбираясь из шахты, она ступала очень осторожно, чтобы не провалиться в глубокую дыру, но думать она могла только о голосе, который отказался говорить о сыне. И когда она добралась до дому и увидела своего внука Ишбаала, играющего на солнышке, и свою обожаемую невестку Микал, которая готовила полуденную еду, она снова заплакала и простонала:
– Теперь-то я знаю, что Риммон мертв. И еще я разбила наш кувшин для воды.
Обе эти трагедии были в равной мере тяжелы для несчастных женщин, и теперь они плакали вместе, потому что неожиданная потеря кувшина легла на них столь тяжким бременем, что они не понимали, как жить дальше. Полная этих печалей, Гомера забыла о стенах, и они были завершены.
Наконец пришел день, ради которого стоило вынести все эти длинные месяцы. Ребенок, игравший на новых стенах, увидел, как на востоке, на Дамасской дороге поднимается столб пыли, и закричал: «Сюда идут какие-то люди!» Никто не обратил внимания на эти глупые слова, но спустя какое-то время он уже воочию увидел людей и закричал: «Возвращаются наши мужчины!» И снова к нему никто не прислушался, но наконец ребенок увидел знакомое лицо и завопил:
– Гомера! Гомера! Риммон вернулся!
Этот крик разнесся по всему городку, и Гомера с дочерью поспешили на стены и увидели под ними капитана Риммона, высокого, светловолосого и очень худого. С ним было тридцать или сорок мужчин Макора, и никто из них не был ни ослеплен, ни изуродован. Ни мужчины на дороге, ни женщины, стоящие на стенах, – никто был не в силах произнести хоть слово, и на глазах женщин были слезы, смывавшие недавнюю боль, но дети продолжали выкрикивать имена:
– Вот Риммон, и Шобал, и Азареел, и Хадад Эдомит, и Маттан Фининиец… – Один за другим они восставали из мертвых, поднимаясь к стенам своего бедного города.
Освобожденные пленники попадали в объятия своих женщин и сами обнимали детей, издавая животные крики радости. А у храма Астарты три юные блудницы плясали нагими и принимали всех мужчин, одного за другим, и в их каморках царил праздничный дух, а затем процессия направилась к жрице, и два старых жреца отправились на гор, где совершили жертвоприношение перед монолитом Баала. Были пущены в ход запасы пищи, скопленные за месяцы, и все танцевали, плакали и смеялись от радости, и занимались любовью, и все, мужчины и женщины, были пьяны без вина. Мужчины вернулись домой! Снова Баал спас этот маленький город!
Лишь ближе к рассвету Риммон и его друзья завершили рассказ о Кархемише и о чудесах Вавилона. О сражении они сказали лишь, что Египет полностью разгромлен и никогда больше не восстанет из праха. Никогда больше Макор не услышит тяжелую поступь египетских армий; можно выкинуть на свалку скарабеи чиновников, ибо никогда больше не понадобится скреплять их отпечатками официальные документы. Никто не стал скорбеть при этих известиях, потому Египет управлял ими с равнодушием и жестокостью, и, может, первое было еще хуже, чем второе, потому что под его владычеством земли приходили в запустение, леса вырубались и исчезали, а место безопасности занимала анархия. Ныне Египет был мертв, и евреи, которые страдали под властью фараонов, не испытывали по этому поводу печали.
– Но Вавилон! – вскричал сын Гомеры. – Его величие невозможно себе представить! Ворота Иштар… – Он запнулся, не в силах найти слова для их описания. – Микал, – обратился он к жене, – принеси мне твою драгоценность.
