В городе шла бессмысленная резня, когда убивали всех подряд, даже христианских девушек в возрасте его дочери, и Фолькмар наконец очнулся от захлестывавшего его сумасшествия. Он прислонился к стенке мечети, которую подожгли его люди, и в ушах еще стояли вопли заживо сгорающих в ней людей. Он вспомнил те далекие дни, когда в прохладных покоях Гретцского замка готовился к походу, и его охватила тоска по этим простым и ясным дням в своем убежище.
«И в эти часы, – пишет Венцель Трирский, – когда все остальные кинулись грабить богатства, до которых наконец дорвались, и хватали кувшины с благовониям и золотые украшения, милорд Фолькмар с пустыми руками бродил по улицам Антиохии, пока наконец не добрался до бывшей церкви Петра и Павла, ныне превращенной в мечеть. Войдя, он остановился на каменной плите перед тем местом, где когда-то стоял алтарь, до того как его снесли мусульмане, и взмолился, чтобы Бог даровал ему право, не обагряя рук в крови, добраться до Иерусалима, потому что он уже не может вынести этих смертей и убийств. Но даже когда он молился, люди из отряда Гюнтера загнали в мечеть трех турок, прирезали несчастных и разбросали их внутренности по вырезанным в камне священным словам их бога Магомета».
Когда огромное и неуклюжее воинство крестоносцев возобновило свое движение к Иерусалиму, граф Боэмунд, ставший принцем Антиохийским, не присоединился к нему, а Болдуин Бульонский, обыкновенный рыцарь, получив графский титул, отправился править в далекую Эдессу; и это развитие событий побуждало таких людей, как Гюнтер Кёльнский, который собирался мечом отвоевать себе королевство в Святой земле, надеяться, что следующая битва принесет ему удачу, – эти свои мечты он и обсуждал со своими соратниками. Но Фолькмар из Гретца предпочитал ехать в одиночестве. Ему минул пятьдесят один год, он считался пожилым человеком, и его рыжеватые волосы пробила седина. Он был так же кряжист и жилист, но руки в бою уже уставали, и порой он чувствовал, что у него не хватает сил галопом мчаться на врага. Под ним убили в сражениях трех лошадей, и в своем одиночестве он предчувствовал, что погибнет вместе с четвертым, когда до Иерусалима останется совсем немного, – но он больше не надеялся его увидеть. Армии увязли в Сирии, в лагере свирепствовал тиф, так что будущее представлялось туманным и неразличимым.
Но наконец весной 1099 года, когда третий год войны подходил к концу, события понеслись с удивительной быстротой. Пал арабский город Ма'арат, но, когда приземистая квадратная крепость Арга дала понять, что взять ее будет куда труднее, чем Антиохию, крестоносцы нашли простой способ действий, оставив ее в покое. Расположив у неприступного города небольшой осадный отряд, они обошли его и точно так же поступили с вереницей древних знаменитых арабских портов Триполи, Бейрутом и Тиром. Все их они обошли, не вступая в соприкосновение с засевшими за их стенами турецкими армиями, что позволило им выйти на дистанцию последнего рывка к Иерусалиму.
– Если мы возьмем этот город, – уверенно говорил Гюнтер Кёльнский, – мы вернемся, и эти портовые города просто упадут нам в руки, как созревшие плоды с веток.
Крестоносцы возобновили свой стремительный марш к Иерусалиму. Именно об этом волнующем времени Венцель и писал:
«В тот майский день, когда мы двинулись от Тира на юг к тому городу, который получил название Сен-Жан-д'Акр, и, оставив негостеприимные северные края, вступили на священные земли Палестины, где Жил и умер Господь наш Иисус Христос, наших людей охватило огромное воодушевление, и каждый, пришпоривая коня, погнал его вперед, чтобы получить право первым воскликнуть: «Мы пришли на землю возлюбленного Господа нашего Иисуса!» В таком состоянии духа мы поднялись на небольшой холм, откуда открывался вид на языческие шпили Акры, города, укрывшегося за могучими стенами, и я испугался, что их величественный вид подавит владевшее нами воодушевление, но наши вожди заявили: «Мы не пойдем войной на этот морской порт, мы пройдем мимо него, как прошли мимо остальных. На Иерусалим!» И мы охотно оставили за собой эти чудовищные стены.
Мы с милордом Фолькмаром располагались слева, на восточном фланге армии, и наш путь вел прямо к морю Галилейскому, где нам довелось увидеть вдалеке нескольких турок. Мы взлетели на холм, решив пуститься за ними в погоню, когда мимо нас проехал Гюнтер Кёльнский на французском жеребце и крикнул: «Да вступим мы на Святую землю Иисуса!» – и он был в таком возбуждении, что мы поскакали за ним, забыв о турках. Мы мчались за ним во весь опор, пока не оказались на вершине холма, откуда открылся самый прекрасный вид с того дня, как мы покинули Гретц. К западу, отражаясь в морской глади, высились языческие шпили Акры, и наши вожди в ходе переговоров уже договорились, как они будут делить город. На востоке мы видели густо поросшие лесом холмы, спускавшиеся к морю Галилейскому, где жил и поучал наш благословенный Господь.
