Но прямо перед нами, на небольшом холме, к югу от которого тянулась роща серо-серебристых оливковых деревьев, стоял городок Макор. Его мечеть блестела на солнце, а на шпиле базилики вздымался святой крест Господа нашего. Милорд Фолькмар заметил: «Смотри, какой прекрасный город и его зеленые поля!» Но прежде, чем мы двинулись вперед, Гюнтер вскричал: «Это мой город!» Он, как сумасшедший, помчался вниз с холма и, подлетев к городу, громко заявил во всеуслышание: «Это мой город! Он будет столицей моего королевства!»
Среди всех неверных Макора, которые вот уже несколько месяцев наблюдали, как крестоносцы неуклонно движутся на юг, никто не мог более точно предсказать их конечную победу, чем нынешний глава великой семьи Ура. Шалик ибн Тевфик был остроглазым мужчиной сорока одного года от роду, который мог прикидывать успехи и неудачи с чисто арабской мудростью; но имел ли он право называть себя арабом, оставалось спорным вопросом, по поводу которого не всегда удавалось достигнуть соглашения, когда жители Макора, усевшись рядком, обсуждали личность Шалика. Как все признавали, Шалик был мусульманином, и последние четыреста лет его семья исповедовала мусульманство, но у маленького городка долгая память, и Макор не забыл, что когда-то семья Шалика была язычниками, потом евреями, а какое-то время спустя – христианами, так что его наследство было далеко не безупречным. С другой стороны, из ста жителей Макора, которые называли себя арабами, мало кто был подлинным выходцем из пустынь, где и зародилась подлинная вера; многие вели свой род от хеттов, египтян и хананеев, но сегодня все они были преданными мусульманами, происходившими от арабов, так что Шалику ибн Тевфику лишних вопросов не задавали.
Каковы ни были у него предки, остроглазый Шалик умел толково торговать и внимательно слушать. Он убедился, что по мере того, как крестоносцы шли через Азию от Антиохии до Ма'арата, вопрос, останутся ли в живых местные жители или нет, теперь стал делом случая.
Шалик объяснил своей испуганной семье: «Когда крестоносцы захватывают город, они в горячке боя убивают евреев, мусульман, христиан – словом, всех. Но когда жар битвы спадает – скажем, на третий день, – они хорошо относятся ко всем горожанам, которые остались в живых. – Он сделал паузу. – И более того, рыцари берут себе в жены женщин из числа тех, которых три дня назад насадили бы на пику. – Он посмотрел на трепещущих членов семьи и хрипло сказал: – Наша задача – выжить эти три дня. Но где?»
Шалик обыскал город. Действовал он в одиночку, так что никакая другая семья не могла бы воспользоваться плодами его находки. Через несколько часов поисков он подумал, что мог бы воспользоваться погребом, скрытым под стогом сена, но отбросил эту идею, поскольку слышал, что крестоносцы имеют обыкновение поджигать сено и лишь потом понимают, что оно могло бы пойти на корм их лошадям. Сарай, заваленный мешками с зерном, мог запросто оказаться ловушкой, потому что голодные захватчики кинутся растаскивать мешки. Но беспокойство заставило его вспомнить заброшенную шахту, теперь почти полностью заваленную отбросами, которая, как он предполагал, когда-то вела к источнику, скрытому глубоко под городом; она представляла собой укромное место, о котором другие горожане не подозревали, поскольку древний туннель, к которому она вела, был давно забыт; и именно в этой шахте 21 мая 1099 года Шалик ибн Тевфик вырыл небольшую пещерку, в которой с трехдневным запасом воды и пищи скрылись его жена Райа, шестнадцатилетняя дочь Талеб бинт Райа и сыновья. Прижавшись друг к другу в тесном убежище, они слышали, как захватчики ворвались в город, звуки короткого боя и топот ног на площади. Как Шалик и предсказывал, до них доносились крики и запах дыма. Но семья Ура держалась стойко, потому что отец предупредил: «Один день, потом второй, и еще третий».
Когда Гюнтер взял город – задача была нетрудной, потому что турки фактически не защищали его и он не был обнесен стенами, – то убивал всех его жителей, которые попадались ему на глаза. Гибли христиане и мусульмане, а в проем рядом с руинами восточной стены он загнал последних евреев, еще обитавших в пределах города, – немногих наследников Йоктана, Цадока и Джабаала – и всех вырезал, мужчин, женщин и детей. Один из его людей хотел приберечь для себя молодую девушку, но Гюнтер ему это не позволил.
– Никакого снисхождения врагам Христа! – рявкнул он, и все полегли под мечами крестоносцев.
Но во время этой последней резни случилась странная вещь. Один из евреев, крестьянин, решив дорого продать свою жизнь, схватил топор, когда граф Фолькмар Гретцский приблизился, этот еврей кинулся К нему и нанес немцу глубокую рану на левой ноге. Когда кровь хлынула густым потоком, евреи попытался нанести еще один удар, но солдат из отряда Гюнтера увидел нападение и убил его. Той же ночью, когда казалось, что среброголовый граф Гретцский должен умереть, опечаленный Венцель записал:
