Затем, откуда-то из невообразимой дали, что простиралась за стеной, возникли четыре буквы, несущие с собой такую невероятную мощь, что на них было невозможно смотреть в упор. Он опустил глаза. Буквы прошли сквозь стены и поплыли по комнате, пока не запечатлелись у него на лбу. Даже без помощи зрения он видел все их ужасающее величие. Они разошлись. YH оказалось на одной стороне, a WH – по другую, и как он ни старался, не мог свести их воедино, чтобы образовать невозможное непроизносимое имя; буквы медленно удалились, пока снова не оказались на фоне стены, и теперь уже он смог поднять на них глаза – они обвинением стояли перед ним. YH по одну сторону, WH по другую, и у него не было сил свести их в одно слово. Ибо слово, которое он искал, было священным именем самого Бога, и Абулафиа не мог произнести его, так как чувствовал на себе великий грех: он должен был взойти с Химено на костер, но из-за трусости не сделал этого. Наконец он перестал смотреть на обвиняющие его буквы и поймал себя на том, что ради спасения души Диего Химено бормочет древнюю еврейскую молитву; ибо доктор Абулафиа безоговорочно знал, что советник в самом деле был тайным евреем, и с точки зрения своих правил инквизиция действовала совершенно справедливо, отправив его на костер.
В тот день 1540 года, когда он впервые услышал об аресте Химено, доктор Абулафиа, сотрясаясь дрожью в этой белой комнате, сказал себе: «Диего признается, он расскажет им, что я тоже еврей». Так начались мучения трусости. Теряя остатки мужества, он смотрел на тюрьму, в которой содержали Химено, каждый день ожидая, что и ему придется предстать перед инквизицией и услышать уличающие его слова Химено. Те три года, в течение которых Химено хранил молчание, были для доктора вечностью, ибо он отчетливо видел перед глазами пытки, которым подвергался его друг. За последние годы среди пациентов доктора было несколько человек, которых после предварительных допросов в камере пыток все же освободили, и, приходя к нему, они показывали вывернутые суставы и страшные шрамы на ногах; они хотели рассказать ему, как получили эти отметины, но он отказывался слушать. «Святая инквизиция выполняет свой долг и действует справедливо», – говорил он им, потому что никогда не знал, кто из его пациентов спасся от костра, лишь чтобы уловить его.
В убежище своей тихой комнаты он молился: «Бог Моисея, нашего Учителя, спаси Диего». А когда недели шли за неделями и инквизиция так и не являлась арестовать его, он сказал про себя, что, может, Диего так ни в чем и не признался, и устыдился, что думал только о себе. И несколько дней назад по улицам запорхали листки бумаги, оповещавшие, что следующее сожжение еретиков возглавит советник Химено, и доктор Абулафиа снова стал терзаться угрызениями совести, пока им не овладела мания принести себя в жертву – пройти рядом с Химено вплоть до костра и, если обреченный человек даст ему сигнал, выйти вперед и объявить себя евреем, но у него не хватило силы духа. Химено уходил из жизни в молчании, оберегая имена тех, о тайном еврействе которых знал лишь он один. Когда он проходил мимо, Абулафиа увидел то, чего он никогда не смог забыть. Лицо Химено было бесстрастной маской, но его босые ноги были изуродованы зияющими ранами, которые мог причинить только огонь. И лишь в самом конце своего пути он бросил ему последний братский взгляд.
И теперь в эту ночь его смерти доктор Абулафиа снова уединился в своей белой комнате и спросил себя: сколько еще тайных евреев этого города Химено спас своим мужеством? И когда он оценил все невыразимое мужество этого мученика, он не смог не заплакать навзрыд, не думая, подслушивают его шпионы или нет. «Да воздаст Бог тем, кто имел силу умереть ради святости Его имени». Повысив голос, он воздавал дань благодарности тому доброму еврею, который сегодня предпочел сгореть живьем, но не позволил себе избавиться от страданий, обвинив других, которых после его кончины затравили бы до смерти.
