План был любительским, и реализовать его было почти невозможно, но доктор был в таком паническом состоянии, что его нелепости можно было простить. Первым делом, ему придется оставить жену и детей, что само по себе было непростым решением, потому что Мария Абулафиа была красивой и страстной женщиной, к которой он испытывал глубокую любовь, и у него было два здоровых, крепких и веселых сына. Но он сказал себе: «Если они захотят быть евреями, я не смогу спасти их из этой страны. А если они предпочтут оставаться католиками, как я могу доверить им свою тайну?» Он решил ничего не говорить им. Он был не в состоянии понять, что его бегство конечно же должно будет навлечь на них подозрения инквизиции, как на возможных соучастников.
Далее он предпринял столь же дурацкий шаг. Спустившись в подвал, он отодвинул два камня стены, вынул рукопись Зохара, оставшуюся от Диего Химено, и маленький золотой семисвечник, фамильную менору, которую Диего вручил ему в тот день 1522 года, когда они признались друг другу, что оба – скрытые евреи. Попытка тайно вывезти эти вещи из Испании, особенно через Севилью, была чистым сумасшествием, потому что их обнаружение означало безоговорочную смерть, но он не мог уехать без них.
Утром он поцеловал Марию, попрощался с мальчиками, сообщил, что его, как медика, вызывают в Севилью, и по пути, остановившись в гостинице, хладнокровно подделал документ, предписывавший ему по королевскому повелению отправиться в Египет, чтобы изучить медицинские открытия знаменитого испанского врача Маймонида, который в Каире пользовал калифа из рода Фатимидов. Более умный человек подделал бы документ так, что его безупречность вызывала бы сомнения; работа же Абулафиа, усеянная королевскими печатями сверху донизу – перенесенными с другого приказа, – была столь абсурдной, что сошла за подлинную.
В Севилье он трижды едва не попался. В гостинице придирчивый чиновник решил осмотреть его багаж, и Зохар чуть не попал ему в руки; в другой раз – когда он представил в крепости свое поддельное разрешение на отплытие; и наконец, когда доминиканцы допрашивали его, как и всех пассажиров, перед окончательным отплытием.
– Разве этот Маймонид не был евреем? – поинтересовались они.
– Да, – ответил Абулафиа, напрягая все мышцы, чтобы скрыть дрожь. – Сотни лет назад. Но его ценят как испанца.
– Почему король хочет, чтобы ты изучал еврейскую медицину?
– Вы знаете, что говорят о Маймониде. Если он советовался с луной, то не обращал внимания на ее пятна.
Доминиканец засмеялся.
– В тебе есть еврейская кровь?
– Ни капли.
– Что ты везешь с собой?
– Медицинские книги. – И наконец он покинул Испанию.
Едва только судно пристало в Тунисе, доктор Абулафиа, сойдя на берег, нашел лавку мясника, где изрезал верхнюю одежду и вымазал ее кровью. Он заплатил мусульманину, чтобы тот засвидетельствовал капитану – испанского врача зарезали грабители, и сейчас его тело лежит где-то на дне залива. Затем он перенес свой драгоценный багаж в маленькую гостиницу и с замиранием сердца стал ждать, пока не увидел, как корабль, подняв паруса, возвращается в Испанию. Его детский замысел сработал.
Он зашел к владельцу гостиницы и попросил у него ножницы и свечу. Заперев двери своей комнаты, он разрезал свечу на семь частей. Вставив их в менору Диего Химено, он зажег свечи, вознес молитву на иврите и символически смыл с головы воду крещения. Затем дрожащими руками взял ржавые ножницы и начал делать себе обрезание. Первый же надрез причинил столь неожиданную боль, кровь хлынула так внезапно, что он едва не потерял сознания. Но он справился с собой, прошептав:
– Дурак! Вспомни ноги Химено! – и, собрав все силы, о существовании которых раньше даже не подозревал, завершил обряд завета. В возбуждении он настежь распахнул окно и громко выкрикнул священную молитву иудаизма:
– Слушай, о Израиль, Господь наш Бог, Господь един! – Прохожие поднимали к нему головы, словно он был еврейским муэдзином, призывавшим в мечеть, и он крикнул: – Химено, я еврей! Я еврей!
Спустя много лет он прибыл в Цфат. При нем была книга.
Третий еврей, который проделал столь же долгий путь, прибыл в Цфат не из-за откровенного страха, как ребе Заки, не из-за любви к Каббале, как доктор Абулафиа; его гнала куда более мощная сила: моральное неприятие общества, презиравшего его.
