И то, что этот человек увидел в его работах главное и понял их до того, как он сам осознал их суть, и то, как он сказал об этом: терпеливо и уверенно, с видом несомненного понимания, – все это развеяло сомнения Рорка. Он сказал себе, что не понимает людей, что впечатления могут быть обманчивы, к тому же Хоптон Стоддард вскоре будет далеко, на другом континенте, что такой шанс выпадает архитектору только раз в жизни, что все теряет значение, когда человеческий голос, пусть даже голос Хоптона Стоддарда, произносит такие слова:
– Я склонен называть это Богом. Вы можете предпочесть другое имя. Но в этом сооружении должен воплотиться ваш дух. Ваш дух, мистер Рорк, таково мое желание. Свершите это во всю силу вашего таланта, и ваша цель будет достигнута, как и моя. И пусть вас не гнетет та идея, которую я хочу воплотить в этом здании. Пусть вами руководит ваш свободный дух, диктуя вам форму здания, и вольно или невольно вы воплотите мою идею.
И Рорк согласился построить стоддардовский храм человеческого духа.
В декабре с большой помпой было открыто здание «Космо-Злотник». Было все: знаменитости, гирлянды цветов, репортеры с кинокамерами, подсветка и три часа неотличимых одна от другой речей.
Я должен быть счастлив, говорил себе Питер Китинг, – и не был. Он видел из окна плотную массу лиц, заполнивших Бродвей от края до края. Ему хотелось уговорить себя радоваться. Он не испытывал ничего. Ему пришлось признать, что ему скучно. Но он улыбался, пожимал руки и позировал перед камерами. «Космо-Злотник» тяжелой массой вздыбился над улицей, словно белокаменная усыпальница.
После торжественного открытия Эллсворт Тухи провел Китинга в уютно декорированную под белую орхидею кабинку тихого дорогого ресторана. Открытие здания отмечалось широко и разнообразно, но Китинг ухватился за предложение Тухи и отклонил все другие приглашения. Тухи смотрел, как он жадно схватил свой бокал, едва плюхнувшись на сиденье.
– Все прошло как нельзя лучше, – сказал Тухи. – Это, Питер, вершина того, что ты можешь ожидать от жизни. – Он скромно поднял свой бокал: – Выпьем за надежду, что впереди у тебя еще много таких триумфов. Как сегодняшний.
– Спасибо, – сказал Китинг и снова торопливо схватил, не глядя, свой бокал, поднял его к губам, но обнаружил, что он уже пуст.
– Разве ты не гордишься своим успехом, Питер?
– Конечно, горжусь.
– Это хорошо. Таким ты мне нравишься. Сегодня ты выглядел очень эффектно. Ты будешь отлично смотреться в кинохронике.
Искра интереса проскочила во взгляде Китинга:
– Надеюсь, так и будет.
– Очень жаль, что ты не женат, Питер. Присутствие жены было бы сегодня очень кстати. Публике это нравится. Кинозрителям тоже.
– Кэти неважно смотрится при съемке.
– Ах да, ты обручен с Кэти. Как я мог упустить это, ума не приложу. Вечно забываю. Ты прав, она плохо смотрится на фотографиях. И как ни пробую, не могу себе представить, чтобы Кэти подошла на роль хозяйки подобного торжества. Можно сказать немало добрых слов о Кэти, но эпитетов «изысканная», «блестящая» среди них не отыщешь. Извини меня, Питер. Я далеко унесся в мыслях. Будучи так сильно связан с искусством, я склонен смотреть на вещи с чисто эстетической точки зрения. И когда я смотрел на тебя сегодня, то невольно представлял себе женщину, которая составила бы с тобой идеальную пару.
– и кто же это?
– О, не обращай на меня внимания. Всего лишь эстетическая фантазия. Жизнь не бывает настолько идеальной. И без того у тебя немало такого, чему можно позавидовать. Нельзя же добавлять к списку еще и
– А все же кто?
– Оставь, Питер. Ее ты не получишь. Никто ее не получит. Ты хорош, но не настолько.
– Кто?
– Доминик Франкон, конечно.
Китинг выпрямился на сиденье, и Тухи увидел в его глазах настороженность, возмущение, явную враждебность. Тухи спокойно выдержал его взгляд. Первым сдался Китинг, он снова обмяк и сказал просительно:
– о Господи, Эллсворт, оставь. Я ее не люблю.
– А я и не считал, что ты в нее влюблен. Но я постоянно упускаю из виду то чрезмерное значение, которое средний человек обычно придает любви, половой любви.
– Я не средний человек, – устало сказал Китинг. Он протестовал машинально, без горячности.
– Взбодрись, Питер. Ты так сутулишься, что не тянешь на героя торжества.
Китинг выпрямился – резко, тревожно и сердито. Он сказал:
– Я всегда догадывался, что ты хочешь, чтобы я женился на Доминик. Почему? Зачем это тебе надо?
