Чем больше он говорил, тем стремительней меркла ироничная усмешка Перевалова. Николаю не нужно было спрашивать, почему, он и так знал: прямо сейчас он озвучивал мысли собеседника, и теперь Перевалов силился понять, как такое возможно.
Форсов меж тем сменил тон – с бодрого повествования о чужой жизни перешел на напряженное предупреждение вполголоса:
– Только я, в отличие от вас, умею отличать сектантов от наркоманов со стажем, которых зачем-то рисует ваше воображение. Сектанты ни в чем не сомневаются, они наконец-то узнали правду о мире, недоступную людям извне. Они веселы, много смеются, они очень милы… Но ровно до того момента, как вы пытаетесь вытащить их из секты…
– Нет… – нахмурился Перевалов. – Нет, я бы заметил! Вы думаете, я всю жизнь в кабинете просидел? Да я следаком начинал! Я бы заметил, если бы с Любой что-то было не так…
– Не заметили бы. Потому что для следователя «не так» – это болезненное, угнетенное состояние. Которого почти не бывает в сектах. А теперь расскажите мне по порядку, как ваша внучка туда попала.
Перевалов по-прежнему ему не верил, не до конца так точно, этот человек привык ставить свое мнение выше любого другого. Но говорить он все-таки не отказался.
Воспитанием Любы занимался он – и одновременно никто. Родители девочки погибли, когда ей было только три года. Андрей всю жизнь посвятил карьере, он и сына-то не растил, внучкой заниматься тем более не собирался. Он любил ее, это чувствовалось, но где он, а где воспитание маленькой девочки? Сначала он поручил это жене, когда же ее не стало, стал нанимать нянек и гувернанток.
Ему казалось, что этого достаточно. Но даже по его короткому рассказу Николай мог сказать, что девочку упустили. Люба отличалась непростым характером и требовала внимания, а взамен получала незнакомые лица новых опекунш и дорогие игрушки.
В подростковом возрасте это привело к проблемам, которые стали неожиданностью разве что для Андрея. Люба сбегала из дома, начала встречаться с мужчиной намного старше себя, попробовала алкоголь… да и не только. Андрей попытался запереть ее в квартире и запретить все то, чем она повадилась развлекаться. Она в ответ наглоталась таблеток. Она, вероятнее всего, не хотела умирать, ей важно было лишь напутать деда. Но, как и следовало ожидать от плохо образованного подростка, Люба не рассчитала дозу, ее едва удалось спасти.
Андрей перепугался не на шутку, он даже подумывал о насильном помещении внучки в психиатрическую лечебницу. Но не пришлось: тогда Люба и связалась с «Ноос-Фронтир».
Нельзя сказать, что Андрей пустил дело на самотек, он навел справки, выяснил, что это закрытый клуб, в который входят в том числе и уважаемые женщины – спортсменки, например, актрисы и писательницы. Судя по фотографиям в соцсетях, Люба проводила время именно с ними, она стала выглядеть заметно здоровее… она была счастлива! Ради такого Андрей без лишних вопросов делал маленькие одолжения, о которых она просила.
И вот явился Форсов и разрушил уютный мирок его семьи. Андрею это не понравилось.
– Если вы спросите ее об этом, она будет все отрицать, – предупредил Форсов. – Но разве можно ожидать иного?
– Чего вы от меня хотите?
– Хотя бы перестаньте прикрывать происходящее. А лучше организуйте полноценное расследование деятельности «НФ» – начиная с финансовых проверок и заканчивая смертью Алисы Балавиной.
– Вы ведь понимаете, что моя внучка возненавидит меня за такое?
– А еще я понимаю, что при «таком» она останется жива. Ваша с ней нынешняя идиллия – иллюзия, Андрей Иванович. Она существует лишь до тех пор, пока вы не потрудитесь посмотреть сквозь нее. Но вы ведь знаете, как оно бывает с иллюзиями… Как только вы заметили, кто подсадил кролика в шляпу, верить в чудеса уже не получится.
– Это какой-то абсурд… Почему вы решили, что я поверю вам, а не ей? Про вас говорят, что вы великолепный психолог… Я поэтому и согласился с вами встретиться. Но такой ли великолепный, если не сумели убедить даже меня?
– Не сумел вами манипулировать, вы хотели сказать? Но я и не пытался. Я поступил с вами куда более жестоко – прошу простить, но вы мне сразу не понравились.
– Что может быть более жестоким, чем манипуляция?
– Правда, – невозмутимо ответил Форсов. – Я раскрою вам, что будет дальше, и тем самым отниму у вас право верить, что вы не виноваты, когда ваша внучка умрет.
– Говорите хотя бы «если», – холодно велел Перевалов.
– Но ведь это уже будет ложью, а я пообещал вам правду. Двадцать один год – прекрасный возраст, который Любе вряд ли доведется прожить.
