Вызовы, связанные с кризисом прежней легитимности и необходимостью выстроить отношения внутри неоднородных в этнокультурном плане общностей, не были специфичны для России. В разное время с похожими проблемами сталкивались и другие государства. Принятые решения – выработка конституционного права и переход от строгой централизации к договорным (хотя бы формально) отношениям между локальными сообществами – также не были оригинальны; на общемировом фоне выделяется разве что утонченная детализация, с которой была проработана иерархическая структура «братской семьи советских народов». Однако существовали и специфические черты, обусловленные тем, что в кровопролитной борьбе за власть, развернувшейся в нашей стране после падения династии Романовых, победила именно партия большевиков. Разъяснение этих черт потребует экскурса в теорию советского государства и права, а также в историю государственных учреждений СССР.
Классовая природа советского государства. Советы
Краеугольным камнем большевистской идеологии была идея «диктатуры пролетариата», т. е. безоговорочного и подкрепляемого ничем не ограниченным насилием доминирования одной социальной группы – «рабочего класса» – над всеми прочими. Иным «классам» предстояло либо поступить под плотное руководство «класса-гегемона», либо вовсе исчезнуть с исторической сцены, причем большевики считали себя вправе форсировать ход истории, организуя физическое уничтожение «социально чуждых элементов». Определенное ограничение сферы действия этой откровенно агрессивной концепции наметилось только в конце 1950‑х – 1960‑е годы, когда теоретики марксизмаленинизма сформулировали концепцию «общенародного государства». При этом «общенародное государство» определялось не как альтернатива «диктатуре пролетариата», а как закономерный итог успешной и – если не считать отдельных «нарушений социалистической законности» – правильной политики предшествующих четырех десятилетий.
Проявления «диктатуры пролетариата» в структуре и содержании советского законодательства многоаспектны. В первые годы революции в юридический оборот были введены такие категории, как «классовая целесообразность» и «социальная близость», а предусмотренная конституцией РСФСР 1918 г. и сохраненная конституцией РСФСР 1925 г. возможность «лишать отдельных лиц и отдельные группы прав, которые используются ими в ущерб интересам социалистической революции»[422], обогатила русский язык словом «лишенец». Но наиболее существенным из следствий этой политической концепции стало неприятие принципа разделения властей, получившего в советской публицистике эпитет «буржуазного» и поэтому – естественно – ложного.
Разделение властей предполагает, как известно, строгое разграничение функций: законодательная власть определяет правила, исполнительная обеспечивает их реализацию, а судебная следит, чтобы реализация не отклонялась от правил, по крайней мере дальше некоторых молчаливо устанавливаемых общественным консенсусом пределов. Этот принцип был сформулирован еще в «Политике» Аристотеля, развит в «Духе законов» Ш.-Л. де Монтескье и получил конкретное воплощение уже в первой созданной человечеством конституции – Конституции США 1787 г. Польза от разделения властей также хорошо известна: существование нескольких конкурирующих центров силы гарантирует, что власть не будет узурпирована одним лицом или узкой группой лиц, а значит, возникает «система сдержек и противовесов», защищающая общество от злоупотреблений. Нетрудно понять, что при историческом изучении общества, где проведено разделение властей, границы законодательства как вида источников могут быть установлены по формальному признаку: законом считается документ правоустанавливающего характера, прошедший процедуру утверждения в органе народного представительства.
Однако идеологи «диктатуры пролетариата», особенно в ранний, романтический период революции, исходили из представления о том, что самодурство, кумовство, взяточничество и другие подобные злоупотребления характерны только для «загнивающего» капиталистического строя, а рабочий класс в силу самой своей сущности обладает абсолютным иммунитетом против любых соблазнов, связанных с неограниченной властью. С данной точки зрения разделение властей казалось избыточным формализмом, на смену которому должна была прийти система органов прямого и непосредственного действия –
