Историки стремились систематизировать исторические работы, относя их авторов к тому или иному направлению в историографии, прослеживая появление научного взгляда на историю или подмену научности литературной риторикой. Однако такая практика оказалась непоследовательной, была зависима от симпатии или антипатии к конкретным историкам прошлого, а не от строго выстроенной системы практик историописания. Так, С. М. Соловьев (1820–1879) назвал М. В. Ломоносова отцом литературного или риторического направления. О князе М. М. Щербатове он заметил, что хотя тот и любитель, но «занимается историей для истории <…>, предчувствует в истории науку». Н. И. Болтин, по его мнению, старался «сделать из истории прямое приложение к жизни», но «талантом стоял гораздо выше Щербатова, обладая светлым взглядом и особенною живостью ума»[615]. Вторая часть вывода С. М. Соловьева о двух представителях русской историографии XVIII в. М. М. Щербатове и Н. И. Болтине сделана с позиций не истории истории, а истории общественной мысли, так как С. М. Соловьев ранее верно отметил практическое, а не научное отношение Н. И. Болтина к истории.
Вопрос о профессиональных качествах историка – автора того или иного исследования часто подменялся ценностным отношением к истории своего государства и принадлежностью историописателя к какому-либо направлению в общественной жизни. Например, В. О. Ключевский в курсе лекций по русской историографии, в материалах для подготовки к лекциям и статьям, выделял в историографии XVIII в., кроме таких направлений, как «монографическо-критическое», «панографически-прагматическое», «сравнительно-апологетическое», еще и «люборусов» со «стародумами»[616]. П. Н. Милюков, проводя систематизацию историков того же XVIII в., выделил, например, такое направление, как «патриотическо-панегирическое», а в известном споре Н. И. Болтина со М. М. Щербатовым так же, как и С. М. Соловьев, бо́льшими заслугами наделил первого[617], но не потому, что Н. И. Болтин продемонстрировал лучшие профессиональные навыки, а из-за того, что некоторые его гипотетические догадки (не основанные на исторических источниках) показались ему более дальновидными.
Отсутствие рефлексии о границе между научной историей и общественной мыслью наблюдалось не только в историографической литературе, предназначенной в большей степени для студентов, но и в практике сугубо научной деятельности историков. В этом отношении показателен пример отзыва В. О. Ключевского об исследовании С. Ф. Платонова (1860–1933) «Древнерусские сказания и повести о Смутном времени XVII в. как исторический источник». В. О. Ключевский заметил:
Трудно согласиться с автором [С. Ф. Платоновым –
Как можно заметить, в данном случае, с одной стороны, С. Ф. Платонов пытался навязать писателям XVII в. правила историка (когда они еще таковым не были и не могли быть), с другой стороны, В. О. Ключевский, напротив, игнорирует эти правила, убирая границу между историей и общественно-политической мыслью.
Такая практика продолжилась в советской историографии. Несмотря на то что Н. Л. Рубинштейн, в отличие от иных исследователей истории истории, в ряде мест учебника «Русская историография» (1941) старался отделить научную разработку русской истории от общественно-политической мысли (например, выделяя последнюю в отдельную главу «Народническое направление в исторической литературе»), все равно он не стал твердо придерживаться выбранной линии. Поэтому в его книге можно найти и другую главу «Великие русские просветители Чернышевский и Добролюбов. Щапов и начало народничества», объединившую в своей структуре общественную мысль и научную историю. В последнем случае научные принципы работы указанного им А. П. Щапова, его концепция «областной» истории, выводившая исследование за рамки господствовавшей классической европейской модели историографии (и ставшая основой теоретической базы последующих направлений «областная история», а затем и «региональная история»), оказались подчинены идеологии и «освободительной» (революционной) мысли, а не науке[619].
