Источниковедение полностью

Важно подчеркнуть еще одно общее свойство курсов лекций и работ по историографии – они оказались прочно зависимы от традиций политической истории, доминировавшей в XIX в. и предложившей структуру построения материала, состоящую из цепи последовательно сменяющих друг друга классиков историографии, изучавших знаковые эпохи национального прошлого. Работы по истории истории были выстроены в линейной перспективе, и такая вертикальная структура, в которой обращалось внимание, в первую очередь, на приращение нового знания, смягчала деконструирующий – по отношению к историческому знанию – эффект истории истории.

Таким образом, в структуре работ по истории истории их авторы специально не ставили вопроса о научных и ненаучных формах историописания, но, анализируя труды историков, исследователи старались проводить их критику и пытались систематизировать разные практики написания истории. Эти опыты во многом предшествовали классификации историографических источников.

Процедура историографической критики долгое время использовалась в небольших рецензиях на издававшуюся историческую литературу. Например, в 1771 г. в «Дополнениях к общей немецкой библиотеке» появилась рецензия известного немецкого историка и издателя Ф. К. Николаи (1733–1811) на книгу М. В. Ломоносова «Древняя российская история», где немецкий просветитель отметил важную черту исследовательской работы М. В. Ломоносова – несоответствие ее современным требованиям, предъявляемым к историческим трудам[610].

Историки второй половины XVIII – начала XIX в. предпринимали робкие, но все же попытки систематизации историописателей, например А. Л. Шлёцер назвал критикуемого им французского сочинителя «Histoire de la Russie ancienne et moderne» (1783–1794) Н. Г. Леклерка «историком-философом-живописцем»[611]. Систематизация помогала проводить более строгую научную работу с трудами историков, однако она чаще была произвольной, зависимой от взгляда самого критика на тот или иной вопрос истории.

Внимательное отношение к трудам предшественников можно заметить у историков, манифестировавших так называемую критическую историю. Критический подход к исторической литературе в первой половине XIX в. получил развитие в разных национальных историографиях Европы. В современной «Оксфордской истории историописания» отмечается:

Новый метод исторической критики позволил научной истории предъявить права на объективность и истину, придирчиво исследовать работы предшественников и современников. Поэтому последователи метода исторической критики оказались единственными, кто стал вести разговор о прошлом авторитетно, а значит профессионально <…>. Но, методологически изящно разоблачая многие исторические мифы, они способствовали созданию напряженности между историей (научной) и национальной мифологией[612].

В российской научной практике признанным лидером этого направления стал издатель и профессор Московского университета, глава «скептической школы» М. Т. Каченовский. Представители «скептической школы», отталкиваясь от научных подходов сначала А. Л. Шлёцера, а затем известного немецкого историка Н. Г. Нибура (1776–1831), критически отнеслись к работам историков, как предшественников, так и современников. Например, С. М. Строев (1815–1840), изучая историческую литературу об истории древней Руси, разделил исследователей на тех, кто 1) не обращает внимания на историческую критику, 2) мечтает о прагматической русской истории, 3) некритично следует за А. Л. Шлёцером и Н. М. Карамзиным, 4) разрабатывает новые подходы в деле исторической критики[613].

Исследовательская практика под названием «историческая критика» позволяла ставить вопрос о научном и ненаучном подходах к изучению истории. Не случайно Н. И. Надеждин (1804–1856) отметил, что нападки на историков, критически разрабатывавших исторические источники (Г. З. Байер, Г. Ф. Миллер), «были совсем неученые» (М. В. Ломоносов)[614].