Одной из черт советской практики изучения истории истории, которая проявляет себя и сегодня, стало внимание (а по сути, продолжение предшествующей практики, что мы видели выше) не только к линейному процессу развития исторической науки, но и к общественной мысли, носителями которой были «непрофессионалы» и которая могла отличаться, например, от «дворянской» или «буржуазной официальной» историографии своей «неофициальностью», а значит, как отмечала ведущий советский специалист в области истории исторической науки М. В. Нечкина (1901–1985), «прогрессивностью»[629]. Конечно, позиция М. В. Нечкиной несет печать своего времени: в курсе историографии истории СССР для исторических факультетов стали изучать А. Н. Радищева, декабристов, Н. Г. Чернышевского и других мыслителей, идеи которых актуализировались советской идеологией. М. А. Алпатов выразил позицию советской историографии таким образом:
Можно ли мириться с ограниченным взглядом на историческую науку как на
Таким образом, советский историк не видел актуальности в проведении различия между научной историей и общественно-политической мыслью. Конечно, практика конструирования контекста, представленного общественной мыслью, – важный элемент модели историографического исследования, но, как оказалось, она совершенно не содействовала развитию практики выявления черт профессионализации научной историографии, нивелируя разницу между научной историей и иными формами исторического знания. Поэтому не все советские историки были согласны с приведенным выше мнением М. В. Нечкиной. В частности, в 70‑х годах XX в. А. М. Сахаров высказывал отличное от ее мысли мнение о предмете историографии, отмечая, что «нельзя изолировать научное познание прошлого от других форм этого познания, но и смешивать его с ними тоже не следует». Историк подчеркивал, что история исторической науки – историография – «есть прежде всего история научного познания истории. Историческая наука в ее развитии – вот предмет историографии»[631].
Актуализация на теоретическом уровне истории истории концептов «историографический факт» и «историографический источник» вызвала дискуссию среди историков, но, давая им нечеткую формулировку, историки подчас убирали границу между историографическим фактом и историографическим источником, что приводило к подмене произведения историка (как историографического источника), содержащего новое историческое знание, историографическим фактом[632].
С 70‑х годов XX в. советские историки стали обращать внимание уже не столько на изучение трудов историков, сколько на творческую атмосферу, «микроклимат» развития науки, на факторы, сопутствующие развитию историографии и конкретной работе отдельного историка прошлого, а С. О. Шмидтом был актуализирован вопрос о «типологии источников для составления биографии именно историка»[633]. С начала 2000‑х годов такая практика историографического исследования успешно осуществляется омскими историками (проект «Мир историка»), предложившими выделять в историографических источниках «основную группу», куда должны входить научные труды историков, и «вспомогательную», включающую исторические источники иных видов, позволяющие воссоздавать атмосферу творчества, вехи жизни историков, их общественно-политические взгляды, ценностные ориентиры, особенности их характеров и т. д.[634]
Наиболее актуальная задача источниковедения историографии – классификация историографических источников. В советской историографии с ее классовым подходом не только к социально-экономическим и политическим событиям прошлого, но и к истории исторической науки мы находим предложение классифицировать историографические источники по таким принципам: классовому происхождению, авторству и видам[635].
В то же время в истории истории уже стало традиционным применять жанровый подход при классификации таких историографических источников, как произведения историков[636]. В 60‑х годах XX в. его применяли О. Л. Вайнштейн и М. В. Нечкина, а сегодня жанры исторических трудов иногда выделяют авторы квалификационных работ по историографии, источниковедению и методам исторического исследования.
