Изучение личности автора. Еще раз подчеркнем, что изучение автора не надо путать с установлением авторства. Если установление авторства – процедура техническая, то его изучение – дело максимально творческое.
Возможно, именно эта исследовательская процедура в наибольшей степени зависит от личности историка и проявляет его мировоззрение, экзистенциальные и исследовательские установки. Ведь автора мы изучаем с точки зрения принципа признания чужой одушевленности, соотнося внешние обнаружения его личности в историческом источнике с предварительно отрефлексированной (в той или иной степени) собственной «душевной жизнью»[706].
К этой проблеме можно попытаться подойти и с иной позиции – осмысленной в постструктурализме позиции «смерти автора». Но в первом разделе настоящего учебного пособия было показано, что современное понимание исторического источника не только как произведения человека, но и как продукта культуры, снимает это противоречие. Данное обстоятельство стоит еще раз особо подчеркнуть: на наш взгляд, предлагаемая в настоящем учебном пособии концепция источниковедения не является альтернативной ни по отношению к так называемой герменевтике бытия (о чем речь пойдет ниже), ни к концепции «смерти автора»; она стремится к соблюдению баланса индивидуального (воплощенного в конкретном историческом источнике) и социокультурного (воплощенного в категории «вид исторических источников»).
Изучение автора, так же как и изучение исторических условий возникновения исторического источника, должно отвечать принципу необходимости и достаточности; в противном случае мы либо упустим какие-нибудь существенные характеристики, что не позволит нам адекватно понять исторический источник, либо, наоборот, потратим слишком много исследовательских усилий и времени на изучение нюансов характера, а в конце этого нелегкого исследовательского пути рискуем заблудиться в деталях, опять же с ущербом для понимания анализируемого исторического источника.
На важность изучения личности автора обращал внимание еще лорд Генри Сент-Джон Болингброк (1678–1751) в «Письмах об изучении и пользе истории» (1730–1750‑е годы):
Когда искренность при изложении факта вызывает сомнение, мы добываем истину, сопоставляя различные сообщения, подобно тому как мы высекаем огонь, ударяя сталью о кремень. Когда суждения производят впечатление пристрастных, мы можем сделать выводы самостоятельно или принять суждения авторов, сделав известные поправки. Достаточно немного природной проницательности, чтобы определить, какая нужна поправка – в зависимости от конкретных обстоятельств жизни авторов или общего склада их ума, и тем самым нейтрализовать воздействие этих факторов[707].
Мы видим, что, утверждая необходимость обращения к личности автора исторического источника, Болингброк, совершенно в духе науки XVIII и затем начала XIX в., основывающей критику исторического источника на здравом смысле, считал достаточной для понимания автора «природную проницательность», но при этом указывал и на необходимость выяснения конкретных обстоятельств создания исторического источника.
Спустя 150 лет, уже в совершенно иной социокультурной и теоретико-познавательной ситуации, В. Дильтей (1833–1911) в работе «Описательная психология» (1894)[708] рассматривал в связи с задачами описательной психологии как специальной науки о духе вопрос о способе описания индивидуальности, который в источниковедении может быть востребован при изучении автора. Характеризуя описательную психологию как расчленяющую и утверждая, что в области наук о духе «в основе всегда лежит связь душевной жизни как первоначально данное»[709], т. е. что мы воспринимаем Другого изначально целостно, а лишь затем начинаем «расчленять» это впечатление, В. Дильтей пишет:
