– Вы стали хуже притворяться. – Она несколько раз кивнула своему замечанию и отвела грустный взгляд. Уголки губ, приподнятых в улыбке, медленно опустились. – Саша, с которым я познакомилась, был тем еще наглецом, который если что-то и чувствовал – будь то боль или печаль – любую эмоцию, которая многими плохими людьми принимается как слабость, то умело прятал это, как только мог, из-за чего я плохо понимала его, искренне считая, что он не такой уж хороший и честный человек. Но сейчас он… вы стали совсем другим. По-прежнему стараетесь выглядеть невозмутимым, когда другие льют слезы, но у вас уже плохо получается, правда. И это хорошо. Я этому рада. Жаль только, что не успею полностью застать все ваше раскрытие и увидеть, какой вы на самом деле.
– Анджеллина, – вырвалось из него прежде, чем он смог подобрать слова и сложить из них приемлемый ответ, – не понимаю, откуда у вас…
– Во время обследования у меня случился приступ, – заговорила она твердым, но тихим голосом, чтобы никто их больше не услышал. – На пару мгновений я даже ослепла, и в ушах стоял такой звон, что хотелось кричать от боли. Когда звон стих, я услышала голоса. Смех, плач, крики, шепот. И все так, словно это где-то рядом, а не в моей голове. Затем у меня чуть не отнялись ноги, и я с трудом доползла до своей кровати и вызвала охрану, дежурившую за дверью. Они прибежали, следом в комнату явились ученые. Повышенное давление, тяжесть во всем теле такая, что голову не поднять. И тошнота. Пока я была в этом состоянии, у меня взяли образец крови. Я закрывала тяжелые веки и чувствовала, как проваливаюсь в пустоту.
К тому моменту, когда меня отпустило, анализ уже был готов. Мне сказали, что уровень радиации в комнате, в которой меня содержали, стал критически высоким после того, как я в ней поселилась, но когда я сдала анализ крови повторно, они не смогли ничего обнаружить. Утром, укладывая волосы, я обнаружила на расческе куда больше волос, чем обычно. Это была непредвиденная вспышка. Но одно я заметила: с каждым разом они все сильнее. Я попросила не заносить это в результаты обследования, чтобы не пугать маму. Все равно это никак мне не поможет. Они сами сказали.
– Почему же вы не сообщили об этом мне?
– И что бы вы сделали? Заперли меня в каком-нибудь аппарате до следующего приступа? А потом что? Вскрыли бы меня? Я знаю, что это не лечится. И мои волосы побледнели так не из-за красоты или кодов, а из-за облучения. Вам оно даровало ум, – она улыбнулась, – мне же повезло меньше.
Саша затаил дыхание.
– Я обязательно найду решение.
– Лучше займитесь собой.
– У меня есть дела поважнее – вы и антидот.
– Мне приятно, что мое спасение вы приравняли к разработке антидота, который может спасти все человечество, но все же…
– Не хороните себя раньше времени, – приблизился он к ней. Хотя принцесса отвечала твердо, нисколько не колеблясь, не выдавая слабости и дрожи в голосе, он видел, как ей страшно, и из-за этого чувствовал непосильную ношу вины.
Нет, ей не должно быть страшно. Она не должна умереть. Что угодно, только не это!
Ее храбрый протест, неозвученные просьбы принять реальность разрушали его надежду. Если даже Анджеллина, обычно такая эмоциональная и наивная, сумела достойно отпустить ее, не проронив ни слезы, может, ему стоит последовать ее примеру?
– Еще есть время.
– Ах, Саша, какой же вы жестокий человек! – всплеснула она руками. – Я рассказала вам это не для того, чтобы вы пытались меня обнадежить. Я хочу, чтобы вы знали: мне не страшно. Я правда не боюсь. Я наплакалась вдоволь в последние ночи и больше не позволю себе тратить бесценное время на расстройства. Когда узнаешь, что осталось немного и спасения нет, понимаешь, что тратить время на грезы неразумно. Замечаешь прекрасные мелочи, на которые раньше смотрел с преступным пренебрежением. – Девушка взяла его за руки. – Например, тепло ваших рук. И ваше неровное от волнения дыхание. Тонкий аромат пьянящей вишни, которым вы окутаны. Ваш растерянный взгляд, за которым кроется отрицание случившегося со мной. И тлеющая надежда, которая, как яд, отравляет чувство действительности, всегда отличавшее вас от других. Хоть мы говорим о грустном, вы и представить себе не можете, сколько удовольствия доставляет мне наш разговор. Как все это прекрасно! Все, что происходит с нами сейчас. Этот волнительный момент. Кто знает, будут ли такие еще, и потому я ценю каждое мгновение сейчас, хоть оно же меня глубоко ранит.
Он предпочел бы увидеть ее слезы и услышать истерику, как когда ЗНР впиталось в нее. Но выплеску чувств, что значительно облегчило бы бремя горького знания, принцесса предпочла сдержанность и хладнокровие – поступила так, как всегда поступал он. Саша наконец осознал, как жестоко это по отношению к себе и людям, знающим их боль. Происходящее и услышанное не укладывалось в его голове.
