Во Франции привезённые Анной рукописи стали храниться в королевской библиотеке. Потом большая их часть была перевезена в основанное Ярославной аббатство Санлис. И там они пробыли вплоть до Великой французской революции.
Такая история странствий древних славянских манускриптов восстанавливается, как утверждает А. И. Асов, на основе свидетельств королевского архива Франции (II, 9; 157).
Тот же Асов в своей книге «Славянские руны и “Боянов гимн”» приводит интересный факт.
Русский писатель-эмигрант А. П. Ладинский, живя во Франции, много лет работал во французских королевских архивах, а потом написал роман «Анна Ярославна» (1960), в котором он изложил также историю славянской рунической библиотеки этой королевы. Причём интересовался ею не только Ладинский, но и некоторые французские учёные. Так, в бумагах Ладинского, хранящихся сейчас в ЦГАЛИ, есть указания на книгу некоего Люшера об аббатстве Санлис и библиотеке Анны и 10томное собрание «Истории Франции» (II, 9; 157). Как видим, французы, в отличие от русских, не считают библиотеку Анны легендарной, они считают её вполне реальной, так сказать, имевшей место быть.
Ещё интереснее то, что А. П. Ладинский в своём романе, описывая книги из библиотеки Ярославны, говорит о рукописях, которые были в собрании А. И. Сулакадзева («Песнь Бояна», «Громовник» Путисила и ряд других). Причём описывает он их словами, схожими с теми, которыми описывал их Александр Иванович в своих книжных каталогах (II, 9; 158). Как объяснить данный факт?
Самое простое объяснение, что Ладинский был знаком с архивами Сулакадзева. Отсюда и совпадение названий и описаний. Однако на такое объяснение есть ряд очень веских возражений. Во-первых, для того чтобы ознакомиться с архивами Сулакадзева, Ладинскому нужно было поработать в архивах и библиотеках тогда ещё Ленинграда и Москвы. Но ведь писатель находился в эмиграции! Во-вторых, если даже допустить, что каталоги Александра Ивановича были известны Ладинскому, то остаётся открытым вопрос, почему писатель связал эти каталоги с библиотекой Анны Ярославны. Ведь сам Сулакадзев ни разу, ни словом не обмолвился о том, что какие-то раритеты его коллекции происходят из библиотеки русской княжны и французской королевы.
Другое объяснение заключается в том, что данные сведения писатель-эмигрант почерпнул непосредственно из королевского архива Франции, даже не ведая о Сулакадзеве и его собрании (или ведая на уровне «что-то где-то краем уха слышал, краем глаза видел»).
И ещё одно объяснение. Асов считает, что Ладинский мог знать о связи коллекции русского антиквара и библиотеки Ярославны. Информацию об этой связи он мог почерпнуть из работ тех французских учёных, которые использовал при написании своего романа. Последние же из сопоставления данных французского королевского архива и того, что им было известно о собрании Сулакадзева (например, из публикаций XIX столетия), пришли к выводу, что книги дочери Ярослава Мудрого, уйдя из Франции, в конечном итоге оказались у Сулакадзева (II, 9; 159). Вывод, к которому мы подводим, становится очевидным: библиотека Анны Ярославны — источник, откуда в коллекцию А. И. Сулакадзева могли прийти древнеславянские рунические книги.
Остаётся выяснить совсем немного: как из коллекции Дубровского старинные славянские рукописи попали в собрание Сулакадзева. О дружбе между этими двумя людьми уже упоминалось. Так что становится понятно, что ничего в принципе невероятного в таком переходе нет. Если же говорить подробнее, то переход этот мог совершиться при следующих обстоятельствах.
В феврале 1800 года в возрасте 46 лет после 23 лет дипломатической службы П. П. Дубровский вернулся в Санкт-Петербург. Но родина приняла его не очень ласково. Из-за чиновничьих игр он был отчислен из Коллегии иностранных дел и остался без службы и каких бы то ни было средств.
Интересно свидетельство Бестужева-Рюмина, друга Дубровского, о причинах его опалы, ибо свидетельство это хорошо иллюстрирует нравы, существовавшие в высших кругах власти. «Граф Ростопчин, — пишет Бестужев-Рюмин, — не знал даже лица его, но при вступлении в звание вице-канцлера, в царствование императора Павла I, исключил его, Дубровского, из службы единственно потому, что он не был никому знаком из приближенных к графу, и такою несправедливостью ввергнул его в самое затруднительное положение возвратиться в отечество; и потом, когда он, Дубровский, кое-как возвратился и явился к нему, Ростопчину, он оболгал его перед государем, и Дубровский был выслан из Санкт-Петербурга» (II, 9; 160).
