Французы необоснованно преувеличивали чешскую и польскую мощь. Их путал опыт недавней войны. Применив, пусть и с запозданием, танки, Франция все еще считала пехоту, по выражению Петена, «королевой полей сражений», а количество штыков – решающим фактором победы. Франция с ее 40 млн населения явно уступала Германии с ее 65 млн. Но добавьте к ним 30 млн поляков, и Франция встанет вровень в Германией, а с 12 млн чехов и словаков – и превзойдет ее. Кроме того, заглядывая в будущее, люди обычно видят прошлое, и французы не могли себе представить будущую войну, которая начнется не с того, что Германия на них нападет. Поэтому они всегда спрашивали, как восточные союзники могут помочь им, и никогда – как они могут помочь союзникам. После 1919 г. французские военные приготовления носили все более оборонительный характер. Армию готовили к окопной войне, вдоль границ возводили фортификационные сооружения. Французская дипломатия и французская стратегия откровенно противоречили друг другу. Более того, сама дипломатическая система Франции была внутренне противоречива. Англо-французский союз и союзы со странами Восточной Европы не дополняли, а отменяли друг друга. Вести наступательные действия – помогая Польше или Чехословакии – Франция могла лишь при поддержке Великобритании, но британцы пришли бы ей на выручку, только если бы Франция оборонялась, защищая себя, а не далекие восточноевропейские страны. Этот тупик породила вовсе не изменившаяся в 1930-х гг. международная обстановка. В неявном виде он существовал с самого начала, и никто – ни британцы, ни французы – так и не нашел из него выхода.
Все эти трудности ясны нам. Но людям того времени они были вовсе не очевидны. Несмотря на исчезновение России и самоустранение США, Великобритания и Франция все еще составляли ареопаг, диктовавший условия всей Европе. К тому же и военные союзы, и будущие войны казались явлениями незначительными на фоне нового института, учрежденного на Парижской конференции, – Лиги Наций. Да, между Англией и Францией существовали глубокие подспудные расхождения по поводу характера Лиги. Французы хотели превратить ее в систему безопасности, направленную против Германии; англичане же видели в ней систему примирения, частью которой должна была стать и Германия. Французы считали, что последняя война явилась следствием немецкой агрессивности, англичане все больше склонялись к мнению, что война началась по ошибке. Утрясти свои разногласия союзники так и не сумели. Вместо этого каждая из сторон делала вид, что идет на компромисс с другой, негласно подразумевая, что в ее правоте она вовсе не убеждена. Каждая рассчитывала, что ход событий докажет неправоту другой, и каждая со временем дождалась своего – правда, без всякой для себя пользы. На практике британская интерпретация в конечном счете взяла верх. Для начала, устав Лиги Наций был сформулирован в самом общем виде. Он был направлен против агрессии, а не против Германии; и действительно, трудно было бы использовать Лигу для давления на Германию, если бы эта страна уже не была ее равноправным членом. И вообще, негативные меры всегда сильнее позитивных – недеяние проще деяния. Самое главное, британское видение с неизбежностью вытекало из решения, принятого в ноябре 1918 г., – решения заключить перемирие, а затем и мир с германским правительством. Если уж Германию было решено не уничтожать, рано или поздно она должна была вернуться в сообщество наций. И британское, и французское правительства были слишком заняты внешними и внутренними проблемами, чтобы выработать четкую и последовательную политику. Но если какой-то связный сюжет и охватывает всю послевоенную эпоху, то это история попыток примирения с Германией и их провала.