Если под «безопасностью» понимать лишь отсутствие угрозы вторжения, то создавалось впечатление, что безопасность Британских островов была выше, чем когда-либо в истории. Предпочтения британской публики, как это часто бывало после большой войны, в очередной раз качнулись в сторону изоляции. Население сомневалось в целесообразности войны, досадовало на бывших союзников и проникалось дружескими чувствами к бывшему врагу. Британские государственные деятели так далеко не заходили. Они хотели, как и прежде, сотрудничать с Францией; они понимали, что мирная и стабильная Европа сама по себе отвечает британским интересам. Однако это не означало, что они готовы были подписаться под каждой претензией Франции к Германии. Все разговоры о германской угрозе британские политики склонны были считать историческими фантазиями, каковыми они на тот момент и являлись. Одержимость французов идеей безопасности казалась им не столько преувеличенной, сколько ошибочной, и даже те британские политики, которые пытались усыпить страхи французов при помощи слов, не предполагали, что им когда-нибудь придется отвечать за эти слова делами. Более того, Британия обещала Франции свою поддержку не в качестве дополнения к другим мерам безопасности, но в качестве альтернативы таким мерам – с расчетом на то, что на все остальное французы махнут рукой. Англичане серьезно размышляли над ошибками своей политики в предвоенные годы. Некоторые, конечно, считали, что Великобритания вообще не должна была вмешиваться в дела континента. Но многие из тех, кто считал вступление в войну неизбежным, также полагали, что войны можно было избежать, если бы Великобритания заранее заключила официальный оборонительный союз с Францией. Такой шаг подал бы немцам четкий сигнал, что Великобритания будет сражаться; а заодно предупредил бы французов и тем более русских, что в «восточной сваре» она участвовать не намерена. Теперь же, когда война закончилась, союз с Францией был выражением новой формы изоляции. Великобритания, обязавшись защищать границы Франции, в то же время дала бы понять, что сверх этого никаких обязательств она на себя не берет.
В результате британская политика, даже самая франкофильская, не препятствовала восстановлению Германии; она лишь в некотором роде оберегала союзника от последствий такого восстановления. Британская поддержка имела свою цену: от Франции ожидалось, что она откажется от всех интересов к востоку от Рейна, а следовательно, и от статуса великой европейской державы. Те же пожелания звучали из Лондона и до 1914 г., но тогда французы сидели на двух стульях. Связь с Великобританией сулила им ограниченную поддержку в случае вторжения, и в конечном счете, когда враг и в самом деле напал, объем помощи превзошел все ожидания. Но вплоть до начала войны союз с Британией являлся во французской политике делом второстепенным. Независимость в качестве великой державы обеспечивал Франции альянс с Россией, который автоматически сокращал мощь Германии вдвое. Даже в 1914 г. французские военачальники справедливо придавали гораздо бóльшую важность наступлению российских войск в Восточной Пруссии, чем усилиям крошечного Британского экспедиционного корпуса на французском левом фланге. Союз с Россией продолжал обеспечивать Франции независимость и иллюзию величия вплоть до 1917 г. Затем Россия понесла поражение и вышла из войны. Европейская политика Франции потерпела крах. Войну выиграли лишь только на Западном фронте; восток был освобожден вследствие этой победы, а не в борьбе за нее, и Франция обнаружила себя в роли младшей из западных демократий.