Ряд французских государственных деятелей приветствовал такое развитие событий. Клемансо, в частности, никогда не одобрял союза с Россией, считая его чужеродным для французской демократии и втягивающим ее в ненужные конфликты на Балканах. Он пытался помешать заключению этого союза и радовался его развалу, а его непримиримая ненависть к большевизму объяснялась не только негодованием на дезертирство русских – она еще и страховала Францию от возвращения к этой политике. Клемансо знал Великобританию и США лучше большинства французов и страстно верил, что будущее Франции и всего человечества – за западными державами. 29 декабря 1918 г. он заявил в палате депутатов: «Ради Антанты я пойду на любые жертвы». Свое слово он сдержал. Версальский договор был подписан только благодаря тому, что Клемансо был расположен к Великобритании и США более любого другого французского политика. Прочие лидеры страны не отличались такой четкой системой приоритетов. Застарелую ненависть к Англии продолжали питать лишь некоторые крикуны из крайне правых; неприязни к Америке не испытывал практически никто. И все же многие не верили в постоянство двух англосаксонских держав; кое-кто, опьяненный победой, мечтал вернуть Франции доминирующее положение в Европе, которое она занимала при Людовике XIV или даже сразу до Бисмарка; более умеренные считали, что восточные союзники помогут компенсировать превосходство Германии в живой силе и восстановить Францию в статусе великой державы.
Таким восточным союзником не могла быть Россия. Предполагаемой причиной этого был большевизм. Западные державы впутались в военную интервенцию против красных еще во время войны с Германией; по ее окончании они всячески способствовали появлению на западной границе России «санитарного кордона» из новых государств; в конце концов им пришлось удовлетвориться политикой непризнания, продолжаемой из высокоморальных соображений даже после того, как они нехотя приоткрыли дверь для торговли с Россией. Захватив власть в ноябре 1917 г., руководители советского государства, со своей стороны, демонстративно порвали с коррумпированным капитализмом и сделали ставку на всемирную революцию. Даже когда стало понятно, что этой революции не случится, III Интернационал по-прежнему оставался для них учреждением более важным, чем собственное министерство иностранных дел. Теоретически Советская Россия и европейские державы находились в состоянии временно приостановленной войны. Некоторые историки даже считают эту подспудную войну определяющим фактором межвоенного периода. Советские историки утверждают, что Великобритания и Франция хотели склонить Германию к общеевропейскому крестовому походу в форме новой военной интервенции в Советскую Россию, а некоторые западные заявляют, что советские лидеры постоянно нагнетали напряженность на международной арене в надежде разжечь огонь мировой революции. Именно так и должна была поступать каждая из сторон, если бы серьезно относилась к своим принципам и убеждениям. Ни та ни другая ничего подобного не делала. Большевики, переключившись на построение «социализма в отдельно взятой стране», тем самым негласно подтвердили, что чувствуют себя в безопасности и что до остального мира им дела нет. Западные государственные деятели никогда не воспринимали большевистскую опасность настолько всерьез, чтобы планировать новую интервенцию. Коммунизм продолжал бродить по Европе в качестве призрака – как имя, которое использовалось всеми желающими для обозначения своих страхов и промахов. Но перспектива крестового похода против коммунизма выглядела еще призрачнее его призрака.