Низко, почти касаясь сопки, нескончаемо плывут рваные клочья облаков. Обычная здесь ранней весной погода.
Начинает звучать музыка.
Входит сержант-посыльный, протягивает следователю листок бумаги. На листке написано: «Звонил Френкель. Яркова не нагибай. Он ему зачем-то нужен. Но допрос, как свидетеля, проведи. Не уродуй. Постарайся получить признательные показания Яркова на Говердовскую. Они вместе, по сведению Изотова, слушали ночью Би-би-си из Лондона. Фроленков».
Фроленков – начальник лагпункта, майор. А Изотов Вадим – кум, капитанишка. Оперуполномоченный лагеря.
Тот самый, которого полюбила Аня Пересветова.
Вот и ладненько. Им виднее. Слушали Лондон, значит, и слушали.
У нас в стране демократия. Кто кого хочет, тот того и слушает.
Летёха картинно улыбается. Он тоже все давно понял. Сталине сейчас кажется, что она победила его, старлея НКВД. Не МВД, а именно НКВД. Выполняющего личное поручение Сталина!
Сталинские соколы не только в небе летают. Они и в Бамлаге по болотам на брюхе ползают. И по скальным выемкам топают. По грудь в ледяной воде переходят таежные реки. И у одного костерка вместе с зэками греются. Малиновый околыш, синяя фуражка… Соколы-сапсаны!
Говердовская думает, что обошла его на повороте. Себя оговорила так, как нужно следствию. А сообщников своих обезопасила.
Все поумирали!
Это мы еще посмотрим!
Летёха, впрочем, как всегда, примеряет на себя функцию Всемогущего.
Он распоряжается мертвыми и живыми.
Помните, как Василий стоял на берегу горной речки, вскинув автомат, гладил овчарку по вздыбившейся шерсти на загривке, а у его ног молился, стоя на коленях, женский этап?! И одна за другой согбенные фигурки уходили под лед, в весеннюю проталину…
Одна за другой.
Хорошо быть богом!
Еще Говердовской кажется, что вчера ночью она получила свою бабью индульгенцию. Забеременела. А то она не знает судьбу
Если он еще родится, ребеночек.
Заметим, Сталина ведь не знает, что, к примеру, поэтесса Ольга Берггольц попала в тюрьму, на следствие, беременная. И потеряла своего ребенка. Его из нее
Чушь какая-то.
Василий выравнивает стопкой исписанные листки.
Впрочем, ни Сталина Говердовская, ни сам Летёха страшного факта о безвинно загубленных детях поэтессы Берггольц знать еще не могут. Но знает автор. Так в свое время он подсказал слова незнакомой песни Сталине и мелодию «Сиреневого тумана» – Косте.
И как он отправил в 46-м году первый поезд к пробитому в скале тоннелю.
Сталина теперь не забудет этого прекрасного праздника! Там и акробаты прыгали, и Карабас Барабас поигрывал плеткой. И Сталин помахивал ручкой. А как били чечетку вертухаи и строили пирамиды зэки-физкультурники?! И хор мощно пел: «Кипучая, могучая! Никем непобедимая!»
– Расписывайся, Сталина Георгиевна! «С моих слов записано верно». Дата, подпись.
Сталина берет ручку, аккуратно макает в чернильницу. То ли перо засохло, то ли рука все-таки дрогнула. Перо, противно скрипнув, царапает бумагу. Летёха небрежно подсовывает чистый лист:
– А ты сначала попробуй здесь. Потренируйся.
Говердовская размашисто расписывается. Фамилия-то длинная. Потом подмахивает показания. Поднимает глаза и видит, что Василий аккуратно складывает в папку чистый лист бумаги с ее пробной подписью.
Глаза Сталины темнеют, наливаются густой синевой.
Переиграл ее сталинский сапсан.
Ответим же наконец, кто он такой, сапсан?
Сапсан – это не только современный поезд.
Сапсан – это тоже сокол. Только очень стремительный.
Выделяется аспидно-серым оперением. Аспидно…
Так написано в советской энциклопедии.
А Летёха выделяется нежно-оливковым цветом своего кителя.
Он подмигивает Сталине. Ну что? Думала, что переиграла?
Приемчик с засохшим пером давно отработан Василием. Что там появится на чистом листочке «с моих слов записано верно» и с подлинной подписью – одному богу известно. А еще Нафталию Ароновичу Френкелю.
Он насмешливо говорит в спину уходящей из кабинета Говердовской:
– А ты боялась. Даже юбка не помялась!
Сталина поворачивается:
– Вася! Я тебе яйца, случайно, не повредила? В паху-то, наверное, болит?
И закрывает за собой дверь.
В коридоре ее встречает охранник с автоматом.
Старлей в кабинете хватает широко открытым ртом воздух.
Как будто его ему не хватает.
Костя снял лыжи, сбросил телогрейку, оставшись в свитере и овчинном жилете-безрукавке. Рюкзак снова кинул за плечи. Таежная привычка не расставаться с поклажей.
И взялся за работу.
