Исторический материал обладает значительностью, если он внутренне связан с большим народным движением. Это хорошо знали классики исторического романа, и именно на такой основе они умели, при самых скупых литературных средствах, создавать впечатление неподдельного и скромного величия. Если же материал лишен народной основы или художник не может сосредоточить свои усилия именно на ней, возникает потребность в тех суррогатах, о которых мы говорили, анализируя исторические произведения Густава Флобера и Конрада Фердинанда Мейера. Один из этих суррогатов величия — жестокость и грубость, выделенные из общей связи событий и выдвинутые на первый план.
К сожалению, очень немногие из современных писателей свободны от этого недостатка поздней буржуазной литературы. Они часто углубляются в подробное описание казней и пыток, не думая о том, что читатель исторического романа скоро "привыкает" к жестокостям, воспринимая их как необходимую принадлежность определенной эпохи и что благодаря этому их изображение не действует даже как пропаганда, направленная против бесчеловечности господствующих классов. Писатели классического периода рассказывали, прежде всего, о человеческих коллизиях, которые вызываются бесчеловечностью правителей и господ. Поэтому не нужно было давать детальную картину осуществления жестокого закона, чтобы вызвать глубокое сочувствие читателя к его жертвам. (Вспомните хотя бы о судьбе Эффи Дине.) Конечно, и старые писатели изображали казни и т. п.; но, во-первых, они делали это чрезвычайно кратко и скупо (например, казнь Остапа в "Тарасе Бульбе"), а, во-вторых, на первом плане у них было не описание жестоких подробностей, а изображение того, что предшествует казни и следует за ней, т. е. человечная сторона даже этих бесчеловечных жизненных; явлений. Картина Сурикова "Утро стрелецкой жизни" прекрасно передает человечность исторического драматизма старых романов и показывает их превосходство над современным историческим искусством.
Элементы непреодоленного тяготения к грубости и проявляющийся иногда вкус к самодовлеющей экзотике очень точно определяют, с художественной точки зрения, положение современного исторического романа в его борьбе с дурным идеологическим наследием, полученным от буржуазной литературы последнего периода.
3
В крупнейших произведениях современного исторического романа явственно обозначился интерес к биографической форме. Весьма возможно, что здесь сказалась мода на всякого рода историко-биографическую беллетристику. Но если говорить о хорошей литературе, меньше подверженной влияниям моды, можно установить, что биографическая форма популярна, еще и потому, что писатели хотят представить личность великих предшественников как живой пример для нынешних борцов за гуманизм. Главное же — вся современно-гуманистическая концепция исторического взаимоотношения протагонистов и масс выдвигает биографию великих людей на первое место и способствует ее превращению "в специфическую форму нового исторического романа. Если признать, что великие личности прошлого действительно были единственными носителями исторической идеи и что исторический роман имеет своим объектом предисторию тех идей, за которые теперь идет, борьба, — естественно будет для писателя искать исторический генезис идей, а вместе с тем и ключ к современности в личных качествах исторических деятелей, которые защищали эти идеи и как бы воплощали их в своей личности.
Чрезмерно "чуткие" и торопливые критики обычно стараются немедленно же создать эстетическое обоснование для всякого нового литературного явления, то есть описать его отличительные черты и провозгласить очередную, новинку образцом, дающим критерий для суждения о всей литературе вообще. Это обыкновение началось с натурализма и дожило до экспрессионизма, неоклассицизма и пр. Мы являемся счастливыми обладателями целого музея таких заспиртованных "критериев"; но, как показывают факты, те немногие из произведений современной литературы, что пережили кратковременную моду, оказались жизнеспособными вопреки этим "принципам". Это обязывает к осторожности в теоретических новшествах; оценивая их, надо помнить о тысячелетнем опыте художественной деятельности.
