— Нет! — закричал преподаватель. — Не было больше никого! Что ты понимаешь, сопляк! Я… Я любил ее! Дышал ею, жил ею. Она была как… Как весна, как заря, не знаю! Высматривал ее из окна, любовался, шептал ей ласковые слова! А потом увидел, как ее тискает во дворе пацан какой то. Прыщавый сопливый кретин, и ей это нравилось! Он и под юбку ей залез! Как она могла..! Как она посмела предать мою любовь!
— Какой ж ты выродок, — устало произнес координатор.
— Ну и что ты со мной сделаешь? Задушишь этой куклой? Если ты такой правильный, вызови полицию, пусть меня судят! Пусть суд судит!
Координатор фыркнул:
— И какой шанс, что тебя осудят спустя 30 лет? Да и не нужен мне такой суд. И Тане не нужен.
Борис Львович вскрикнул от боли — внутри робота что-то тихо загудело, пришли в движение скрытые механизмы. Треснули его ребра, и тело взорвалось резкой болью, перед глазами промелькнула красная пелена.
— Прощайте, Борис Львович, — тихо и серьезно произнес координатор. — Кукла будет сжимать вас сильнее и сильнее, часа на три это все затянется, чтоб вы прочувствовали, так сказать. Таня ведь тоже не сразу умерла… В общем, я рад, что наше сотрудничество прошло плодотворно.
Старый преподаватель посмотрел в равнодушные глаза своей убийцы — стройной тоненькой русой девочки, продолжавшей сжимать его грузное некрасивое тело. Он наклонился и впился в ее теплые румяные губы, ощущая, как сознание его затапливает и ужас, и боль, и невероятная страсть.
Настя скривила рожицу:
— Ну, такое себе. Это же чревато — старика найдут с куклой, через нее выйдут на эту контору, и как этот мужик собрался отвертеться?
— Там же все анонимно! Они не выйдут на контору!
Настя закатила глаза:
— О боже, Егор, какой ты еще мальчишка! Думаешь, менты умеют только отписки строчить? Конечно, они его найдут!
Я потер лоб:
— Брат Тани знает, где живет этот козел! Он пойдет и заберет куклу!
— Хм… ну, как вариант. Ладно, может, хватит? Бабушка скоро ужин будет готовить, надо пойти ей помочь.
— Ну Наааасть! — заканючил я. — Давай еще одну историю прочитаем, последнюю.
К деревушке под названием Гнилой Яр вышли к полудню — хоть пасмурь и не сходила, но было жарко, морило, низко носились стрижи. Спины у Вадима и Ярослава под рюкзаками взмокли.
— Кабздец жарища, — Ярик спустил рюкзак в высокую густую траву, коей заросла главная улица заброшенной деревушки.
— Давай не пойдем дальше, в деревне заночуем, — Вадим утер лоб, усеянный крупными каплями пота. — У меня только из жопы, наверное, не течет.
В небольшой пеший походик по соседней области сорвались неожиданно — жена Ярика уехала на другой конец страны к родителям в гости, забрав годовалую малышку. Тот сначала обрадовался неожиданной свободе, просиживал сутками за компом, гонял танки по экрану, накупил батарею пива и распрощался на время с трусами, сверкая голой задницей при зашторенных окнах. Но потом быстро заскучал, танки надоели, и неженатый Вадим, распивая с приятелем пиво, предложил на несколько дней смотаться по простому пешему маршруту, вспомнить юность.
Гнилой Яр был обычной мертвой деревней с типичными бревенчатыми домиками в резных наличниках и попадавшими электрическими столбами. Они побродили по деревеньке, нашли дом с непрогнившими половицами и устроили привал — в крестьянской избе было блаженно прохладно в жару.
— Там церковка есть, колокольня торчит, — прошамкал Ярик, цепляя ложкой горячую картошку из бич пакета. — Пошли глянем, пофоткаем.
Они прихватили по бутылке пива и зашоркали по спутанной траве кроссовками, пробираясь на окраину деревни. Церковь была когда-то, очевидно, беленая, но штукатурка осыпалась, обнажив красный кирпич в белых прожилках. Окна первого этажа были закрыты металлическим ржавыми листами — вероятно, использовали в быту в советское время как склад или клуб. Они миновали притвор и вошли в центральную часть храма, гулкую и прохладную, словно погреб. В нос шибанул тошнотворный сладкий запах гниения — на полу, ближе ко входу в алтарь, стояло множество пластиковых баклажек, заполненных цветами в разной степени разложения. Тут были полевые цветы, нарциссы, сирень — некоторые совсем свежие, какие-то увядшие, а некоторые превратились в коричневые склизкие плети. Воняло в церкви ужасно, будто кто-то сдох.
— Охренеть, — протянул Ярик. — Кто это сюда притащил…
— Места-то обжитые, — сказал Вадим. — Тут Заринск недалеко, на велике полчаса ходу. В Заринске монастырь большой, народу верующего много.
— И нафига это надо в такой развалюхе? Вон, рассыпается все.
Ярик подошел к стене и задрал голову, рассматривая большую фреску, на которой была изображена Дева Мария со своим извечным младенцем на руках. Маленький Иисус тянул к ней пухлые ручонки, а она смотрела на него с неизбывной тоской и нежностью. Фрески были написаны явно неопытной рукой — кривоватые, с нарушенными пропорциями, неверными, фальшивыми линиями. Провинциальная церквушка, какой же хороший мастер сюда поедет… Наверняка строили по заказу какого-нибудь купчины, которому и так сойдет, что эта деревенщина в искусстве понимает.