— Это… наказание, — прошептал Ярик.
— Господи боже, что ты сделал? Как ты это…
Вадим не договорил, потому что ожог, словно живой, пополз вниз к животу, к плечам, потекла сукровица, закрутились черные ошметки горелой кожи; запахло паленым. Ярик закричал, и майка его вспыхнула маленькими белыми язычками пламени, синтетическая ткань оплавилась и прилипла к коже. Он упал на пол и задыхаясь, проговорил:
— Если… если у тебя есть серьезный грех… Иди и расскажи в церкви..! Иди! Может, она тебя отпустит! Только… только. Если… полный… раскаяния… Полный…
Голос его, слабея, затих, плоть превратилась в плотную горелую корку на скелете с черными ошметками расплавившихся шортов и майки.
— Черт… черт… — шептал Вадим, глядя на жуткие останки. — О господи, господи…
Воздух толчками вырывался изо рта, руки тряслись, пока он судорожно шарил рядом со спальником, отыскивая телефон. Он не решился взять фонарик из обожженных рук Ярика и выбежал из избы, освещая себе путь смартфоном. В пустой и темной деревне разливался чудный запах разнотравья, усиленный влагой из низких туч и павшей росой. Даже ночь не принесла долгожданной прохлады — было все так же жарко и душно. Обливаясь потом, Вадим бежал, чувствуя, как сжимается от ужаса сердце и бегут мурашки по спине.
Церковь встретила его все тем же удушливым запахом гниющих и свежих цветов — кто носил их сюда? Паломники, те, кто решил навсегда очиститься и покаяться? Вадим поставил телефон, прислонив его к баклажке с цветами так, чтобы свет от слабого фонарика падал на фреску с кучей грешников. Он встал на колени прямо на земляной утрамбованный пол, перекрестился непривычной рукой и тихо произнес:
— Я не хотел. Но это было уже… просто невыносимо.
Голос его прозвучал неожиданно гулко и ясно в тишине покинутой церкви.
— Мне было десять лет, когда родилась Света. Ей почти сразу поставили кучу диагнозов, но мама надеялась, что операция на сердце ей поможет. Операцию сделали, и не одну, и они, в общем-то, помогли, но я сестру почти сразу возненавидел. Первые два года ее жизни я маму почти не помню, она жила в больницах. Ездила в Москву постоянно, то на консультации, то на очередную операцию, иногда они уезжали с отцом, а меня кидали на бабку. Я думал, это все закончится, когда Свету наконец-то вылечат и выпишут из больничек, но потом стало еще хуже. У нее оказалось не только больное сердце, а еще и целый букет по психиатрии. Говорить она так и не научилась и даже показать или как то обозначить, что ей надо, не могла. Если она что-то хотела, то просто орала, будто ослица, а мы бегали, как сумасшедшие, и подносили ей то еду, то игрушки, то включали телек… В общем, угадывали, что ей надо, лишь бы она заткнулась. Отец старался меньше бывать дома, пропадал на работе, и я подозреваю, что роман на стороне завел. Мама, мне кажется, догадывалась, но молчала — деваться ей было некуда. Она не работала, сидела со Светой. Это был беспросветный ад — постоянные вопли, сестра почти не спала, самое большее три-четыре часа в сутки. Очень плохо ела, и мама заталкивала в нее еду со страшными сценами — Света орала так, что соседи пару раз полицию вызывали. Эти памперсы вечные, не успеешь сменить, говно будет на стенах. Мы все были… на грани. Однажды мама попросила меня посидеть с сестрой, пока она быстро сбегает в магазин. И вот сижу я, взрослый пацан уже, мне 15 уже стукнуло. Смотрю, как Света облизывает игрушечного пластикового петуха, и понимаю, что мать и отец просто скоро вздернутся от такой жизни. Я нашел в ящике свой старый наборчик, конструктор типа Лего. Высыпал перед Светой, и она с интересом начала перебирать детальки. Конечно, ничего строить она не стала, по интеллекту она была как животное. Но сестра сделала именно то, что я от нее ожидал — она сунула детальку в рот. Помуслякала, засунула еще одну. Я не ожидал, что получится с первого раза, но у меня получилось. Одна мелкая деталь попала ей в горло, и Света начала кашлять и хвататься за горло. А я… Я пошел на кухню и налил себе чаю, пока она там хрипела и колотила ногами и руками по полу.
На похоронах вообще никто не плакал и даже скорбных речей не произносил. Мать только качалась, как китайский болванчик и … улыбалась. Отец боялся, что она умом тронется, но ничего, обошлось.
Я… я раскаиваюсь. Я не должен был… этого делать.