Когда прозвучали последние слабые, неискренние слова, Вадим вдруг понял, что церковь его не отпустит. В глубине души он понимал, что поступил правильно, и сделал бы это еще раз и еще, чтобы избавить их семью от чудовища, которое и человеком-то можно было назвать весьма условно. Он не раскаивался и ничего не мог с этим поделать. Он почувствовал, как внутри его горла вспухло что-то колючее, твердое, что перекрыло доступ воздуху. Хрипя и хватая себя за майку на груди, он дошел на непослушных ногах до алтарной стены — последней из четырех, фреску на которой они не увидели. Из последних сил Вадим ударил кулаком по штукатурке, и когда она обвалилась, взглянул на роспись. Глаза его, налитые слезами, расширились от ужаса и восторга, и только теперь он понял, почему Ярик не дал ему взглянуть на фреску. Кто бы ни был художник, сделавший роспись, он был безумцем и гением одновременно, ибо только сумасшедший смог бы нарисовать саму суть греха. Увиденное так поразило Вадима, что он на секунду забыл про свою горящие и корчащиеся легкие и вдруг понял, как выглядит настоящий ад. В затухающем сознании мелькнула мысль, пришедшую в голову Ярику — не надо было ходить в эту церковь. Не надо было.
Настя захлопнула тетрадь. На чердаке сгущались тени — близился закат. Мы сидели на сумрачном душном чердаке, молчали, и, мне кажется, думали одно и то же. Дядя Володя вдруг предстал перед нами не как нелепый сумасшедший, изгой в нашей семье, но как человек, внутри которого был целый мистический мир. И как он только придумывал все эти истории… Я вспомнил, как он дарил мне дорогие игрушки, и кажется, радовался больше меня, и мне стало жалко его. Настя будто почувствовала мое настроение, обняла меня одной рукой за плечи, ткнувшись подбородком в макушку.
— Мне кажется, он был неплохой человек, наш дядька, — тихо сказала она.
Мы встрепенулись, когда снизу послышался голос бабушки:
— Вы где, пострелята? Ужинать идите!
Настя сунула тетрадь в коробку, и мы поспешили к крутой узкой лестнице.
Бабушка разворчалась, когда узнала, что мы нашли тетради дяди Володи.
— Не трогали б вы их, ребята. Володя говорил, что эти истории ему нашептывают голоса из мертвого дома — он так психушку называл. Я ни в какие сказки загробные не верю, но у меня мурашки по коже бегали, когда он начинал писать. Это был самый верный признак обострения — когда он хватался за ручку. Володя говорил, что голосами он заразился в психиатрической больнице, и они спали в его голове до времени.
— А как он вообще заболел? — поинтересовалась Настя. — Или он всегда такой был?
— О, нет! — воскликнула бабушка и отложила нож в сторону — она перебирала и чистила грибы. — Он ведь в юности такой был, ого-го! Учился в школе на отлично, потом в университет поступил на математический факультет. На гитаре играл, туризмом занимался — у него и разряд был, он в горы ходил. Девчонки толпами бегали. Мы все думали, он далеко пойдет. Брат и сестра немножко завидовали ему, и даже думали, что я его больше любила… А может, так и было, чего уж теперь!
Бабушка снова взялась за ножик и с хрустом отрезала подберезовику ножку.
— А «это» с ним случилось, когда он начал на кладбище ходить. Сначала-то он участвовал в поисках, раскопках — на местах боев в Великую Отечественную выкапывали останки, устанавливали, ежли получалось, имя, искали родню, хоронили, как положено. А потом он увлекся обычными могилами, особенно заброшенными. Зачем-то раскапывал историю того, кого тут упокоили, фотографировал захоронение, каталог какой-то составил. У него целый архив скопился, я его в подпол снесла. Однажды он вернулся с кладбища сам не свой и все повторял имя, которое прочел на памятнике — Прасковья Ильинична. Ночью, помню, проснулась, а он сидит, как болванчик качается, и шепчет: «Прасковья Ильинична, Прасковья Ильинична». И вот с того и пошло, что он помешался. Искал эту бабку по архивам, ездил даже куда-то в Курскую область. А потом мне из милиции позвонили — уехал он в соседний городок, вроде бы там жила ее дальняя родня, нашел этих людей и перепугал их досмерти. Они ее и знать не знают, какая-то прапрабабка она им, а он в дверь колотился с фотографией ее могилы и все спрашивал, положили ли ей медную пуговицу в гроб. Они вот милицию-то и вызвали, а те приехали, посмотрели — он совсем уже не в себе. Так он попал в больницу первый раз. Мне врач-то потом говорил, чтоб я не казнилась, я ведь себя винила, что не отвратила его от этих кладбищ, что была в нем уже предрасположенность, рано или поздно все равно бы выстрелило. Так что бросьте эти тетрадки! А ты, Настя, повзрослее, поумнее, зачем мальчишке потакаешь!
Но Настю, как и меня, история с кладбищами только взбудоражила, и скоро мы снова залезли на чердак и достали одну из тетрадей дяди Володи.
— В общем, это истории ему наплели мертвецы, — хихикнула Настя. — Так даже интереснее!
— Между прочим, он свихнулся от этих кладбищенских сказок, — ухмыльнулся я. — Не боишься тоже… того этого?
— А ты? — Настя лукаво улыбнулась и толкнула меня плечом.