Я был там. До меня донеслись крики, когда их разбудили среди ночи и приказали выйти из бараков. Я поднялся с койки, слыша, как мои друзья зовут меня, просят спасти их. Тогда я в точности не знал, что с ними будет, но догадывался. Четыре с половиной тысячи мужчин, женщин и детей с побоями затолкали в кузова больших грузовиков. Я выбежал из барака и встал перед эсэсовцем, упрашивая оставить их в покое, не забирать женщин и детей. Он замахнулся на меня винтовкой, говоря, что если я не уйду в барак, то он посадит меня в грузовик вместе с ними.
Стоя в дверном проеме, я смотрел, как они проходят мимо меня. Они шли с высоко поднятой головой. Многие мужчины жали мне руку, женщины просто прощались. Когда ко мне подошла Надя, я стал упрашивать ее отстать, говоря, что придумаю, как спасти ее. Улыбнувшись, она сказала, что должна идти со своим народом.
Совсем скоро я остался в одиночестве, теперь единственный обитатель цыганского лагеря. Никогда я не чувствовал себя таким беспомощным. Ночь тянулась бесконечно, наступил новый день — серый, не предвещающий ничего хорошего, а с ним много работы. Я очень хорошо научился приблизительно угадывать время суток. Так что, говоря о позднем утре, я имею в виду время от одиннадцати до половины двенадцатого, когда, напряженно работая с вновь прибывшими, я почувствовал на лице знакомый ожог от падающего пепла. Через несколько минут небо потемнело, и на меня низвергся пепел четырех с половиной тысяч цыган. Помню, что упал на колени и разрыдался. Один из моих помощников, испугавшись, что я заболел, помог мне подняться на ноги.
— Лале, Лале, что случилось? — спросил он.
Пока он помогал мне встать, я взглянул туда, где проходил отбор, и встретился с взглядом Менгеле. Тот подошел к нам:
— Тебе плохо, Татуировщик?
Покачав головой, я взял деревяшку с иглой и потянулся к руке следующей жертвы.
Менгеле улыбнулся мне:
— Когда-нибудь, Татуировщик, когда-нибудь я заберу тебя.
История и память. Я уже писала об этом. Я по-прежнему убеждена в том, что, когда слушаешь, как человек рассказывает о событиях, свидетелем или участником которых он был, то его личные воспоминания имеют приоритет над интерпретацией других людей, не являвшихся свидетелями этих событий. Тем не менее я решила, что буду включать в историю Лале и Г иты лишь те события, которые могут быть подтверждены документально, в особенности если это относится не к Лале, а к другим людям. Такое правило я установила для себя. Я писала художественную книгу, но, учитывая предмет исследования, прекрасно понимала, что она должна быть основана на реальных фактах, и, если я была не в состоянии подтвердить данный факт дополнительным свидетельством, то опускала его. У меня сохранился один характерный пример этого. Лале рассказал об одном случае с участием Чеслава Мордовича, примечательного заключенного, история которого широко освещалась, но без отсылки к Лале. С родственниками Мордовича беседовал профессиональный исследователь, и они уверяли его, что никогда не слышали о Лале Соколове, их отец ни разу не говорил, что знает его, и что Лале никак не повлиял на пребывание Мордовича в Освенциме-Биркенау.
Прочитав первый экземпляр моего нового сценария, Лале рассердился на меня:
— Где мой рассказ о Мордовиче? Почему вы не написали о нем?
Я знаю, он огорчился, когда я объяснила, что не смогла подтвердить его интерпретацию. Он много раз повторял мне эту историю, и я слушала, веря ему всей душой. Я знала Лале уже очень хорошо и не сомневалась, что его вариант на сто процентов соответствует истине.
Когда «Татуировщик из Освенцима» был наконец опубликован в 2018 году, там не было истории о Мордовиче, поскольку я не смогла подтвердить ее другими свидетельствами. Мой роман выпустили во многих странах, и я начала получать электронные письма со всего света. Одно из таких писем пришло от журналиста из Канады, который написал мне, что прочел мою книгу, когда писал запоздалый некролог о Чеславе Мордовиче. У него был экземпляр переведенного свидетельства Мордовича о его побеге из Освенцима-Биркенау. Этот журналист сообщил мне, что Мордович написал о той роли, которую сыграл Лале Соколов в его побеге, и послал фотографию пожилого Мордовича, показывающего левую руку перед фотоаппаратом. Читая написанное далее, вы поймете важность этого.
Я читала свидетельство Мордовича и слышала, как Лале рассказывает мне ту же самую историю. Он ушел, история его жизни была написана, но мне хотелось сказать ему: «Я никогда не сомневалась в вас, Лале. Надеюсь, вы поймете, почему я не смогла вставить этот эпизод в вашу книгу. Я столько раз слышала ваш рассказ об этом. И я знаю, вы хотели бы, чтобы этот эпизод стал частью романа. Могу рассказать его сейчас».
* * *
Чтобы понять ту небольшую роль, которую сыграл Лале в жизни Чеслава Мордовича, я должна немного рассказать вам об этом человеке и его значении для истории Холокоста.
