На шестом десятке Советской власти в магазинах всё ещё ничего не было. Нет, было, конечно, но такое убогое, что от него бежал мороз по коже. Но купить людям всё равно чего-нибудь хотелось. Хотелось чего-то такого, чтобы как в иностранных журналах. Не было у людей и денег. Их не было даже на то, что можно было по блату достать из под прилавков в советских Универмагах. В одних и тех же портках люди ходили годами, а перелицевав их на другую сторону и… десятилетиями. На случайно подобранную у «АСТОРИИ» банку из-под пива или пачку из-под сигарет «Малборо» мы могли, как попуасы, любоваться годами, забравшись на диван в уголке своей комнатки коммунальной квартиры. Сильна была у советских людей тяга к прекрасному. Мебель в домах жила дольше. Норы строителей коммунизма ещё наполовину были обставлены шкафами и трюмо, которые их отцы в революционном порыве отняли у буржуев, прогнав их из родовых поместий и уютных, насиженных дворянских гнёзд. Поэтому все упорно копили деньги. Долго, мучительно, изнуряя себя недоеданием и недопокупанием. И в ответ, на возглас подружки-транжиры «Пойдём в мороженицу!», чаще всего можно было услышать хорошо всем знакомую фразу «Не, я на диван коплю». Зарплаты выплачивались трудящимся такие маленькие, что для копилки к концу месяца ничего не оставалось.
Я искал заработки на каждом углу. Можно было за десять рублей броситься под поезд на съёмках фильма. Можно было разгружать ночью вагоны на Сортировочной. Одной из таких плодоносящих жил, приносящих мало-мальский доход, была секция карате, которую я вел по утрам в «своём» зале борьбы на улице Декабристов, 21. Однажды мой приятель Серёжа Сидоренко, с которым мы работали на кафедре в ЛИАПе, привёл двух новобранцев Борю и Лёню. Они хотели овладеть карате, чтобы защищать от посягательств хулиганов свои фотокамеры. Нищетой они отличались отчаянной. Платить мне за занятия деньгами не могли и предложили взаимный обмен уроками фотографии в ДК Пищевиков на улице Правды. Они вели там фотокружок для пионеров и школьников, зарабатывая себе копеечку на хлеб. А в качестве вступительного взноса Лёнька подарил мне авторучку «Паркер», захваченную им днями в «свалке» за сувенирами на американской выставке в Гавани. Устоять перед таким щедрым подношением я не смог. На этом и порешили.
Раз в месяц, а то и реже я отправлялся вечерком к Лёньке в мастерскую, чтобы проявить отснятую плёнку и напечатать с неё фотографии. Магия проявления на чистом листе белой фотографической бумаги знакомых образов при погружении его в прозрачную жидкость проявителя, вызывала во мне восторг и преклонение. Кругом сновали пионеры и школьники, печатая свои фотографии в отблеске красного света и обсуждая с Лёнькой их достоинства и недостатки. Когда дети разбегались по домам, очередь доходила и до меня и его ученика, Бори Смелова. Лёнька был застенчивым человеком и учил не назидательно. Долго он убеждал меня в том, что не нужно стремиться к композиции, заваленной хорошо освещёнными объектами. Половину из них можно оставить и в загадочной темноте. Доставал с полки альбом с репродукциями картин Рембранта и уговаривал разделить его восхищение тёмными полотнами с двумя, тремя сверкающими деталями. Потом быстро и чётко объяснял, как выставить экспозицию на тот предмет, который нужно запечатлеть на фотографии, как главный. А те, что не так важны, пусть остаются в тени. Но главное?! Главное, чтобы на фотографии было бы хоть пятнышко настоящего белого цвета. Не серого, а белого. Настоящего белого. Боря Смелов, от рождения лишённый остроты зрения и чувства юмора, благоговейно внемлил Лёнькиным наставлениям и старался познать побольше его секретов.
— Лёня, а если я портрет негра в тёмной комнате захочу снять, то что?
— Пить меньше надо, Боря! Вот что!
На этих уроках Лёня убеждал меня, что не так важно, что изображено на фотографии, а важно как. Пусть ты не увидишь часть предмета или лица, которая скрыта тенью. Но та, которая освещена, скажет тебе о невидимом больше. Тайна должна быть в фотографии. Тайна и недосказанность.
Обычно эти разговоры шли под портвейн, который приносил Боря. Или Лёнька с непокрытой рыжей шевелюрой быстро оборачивался в гастроном, что был в двух шагах на углу, напротив метро «Владимирская» и приносил бутылочку «Агдама», триста грамм докторской колбаски и нарезной батон.
— Лёня, почём брал портвейн?
— По рубль тридцать три.
— Ух ты, а пьётся как по рубль сорок семь, — произносил Боря, как тост, дежурную шутку и с наслаждением причмокивал портвешок.
