Полногрудая, загорелая массовичка, понимая, что Василий Палыч задерживается, вывела меня на сцену первым. Народу в зале было совсем немного. Пытаясь разбудить в зрителях интерес, я почти кричал о самых ярких моментах своей кинематографической жизни, делая акцент на известных фамилиях типа Никита Михалков, Владимир Высоцкий, Андрей Миронов. Не ниже. Народ оказался балованный. Хотели не слушать фамилии, а видеть их живьём. Меня, как их представителя, не воспринимали. К концу первого часа в заполненном зале начался ропот. Рыжеволосая массовичка, понимая, что я проваливаюсь, судорожно искала за кулисами Василия Павловича. Уж он-то не подведёт. Народ его любит. Я всё время вертел головой в ожидании избавления от позора и плёл небылицы, сразившие бы наповал кого угодно, но отдыхающих советских медработников, вдевших по сто грамм водки с пивом, они не брали.
Увидев краем глаза, как массовичка выталкивает на сцену подоспевшего Соловьёва-Седого, я начал кланяться, шаркать набойками и выкатился со сцены колесом. Теребя пыльный бархатный занавес, я мечтал о том, как я потрачу чудом свалившиеся на мою дурную голову деньги. Нужно было купить себе новые туфли и сменить эти, со слоёным пирогом запасных подмёток, жена второй год ждала демисезонное пальто, перепрыгивая по первому морозцу из протёртого плаща в побитую молью шубку, а дети просили купить к зиме китайские комбинезоны, как у Вити Ладвищенко. В них так удобно кататься на снежной горке! В конце месяца в ДЛТ такие «давали».
Мою осторожную просьбу рассчитаться со мной и подписать путёвки тётя с халой пропустила мимо ушей, не отрывая глаз от сцены, на которой молча застыл Василий Палыч. Зал ждал «Подмосковных вечеров», затаив дыхание. Василий Палыч угрожающе резко сделал шаг к оркестровой яме и что-то глухо промычал. Ожидание песни затянулось. Рояль сиротливо стоял в центре сцены с открытым «ртом». Василий Палыч слегка прогнулся и шумно набрал воздух в лёгкие. Массовичка дрожала, заламывая руки. Напряжённая тишина зала ждала первых звуков любимой песни. Наклоняясь вперёд и нависая над ямой, Василий Палыч громко изрёк
— Щас я вас всех абассу!
И взмахнув пару раз своими крылышками, полетел в оркестровую яму вперёд головой.
Кончаловский
Андрей Кончаловский. Фамилию эту я узнал, посмотрев фильм «Дворянское гнездо». Фильм прелестный, тургеневский, русский. Изумительный, но очень короткий финал с убегающей в поле девочкой. Хотелось смотреть на это цветущее поле, бегущую по нему маленькую девочку в веночке из полевых трав долго, долго. Пока не вспомнишь маму, бабушку, дедушку и пока не наговоришься с ними вдоволь. Более щемящей моё сердце образа я не видел за всю свою жизнь. Вновь я обрел надежду в поисках мастера. Как подобраться к Кончаловскому, я не знал. Распорядилась судьба.
Летом 1974 года я работал каскадером на фильме Александра Алова и Владимира Наумова «Легенда о Тиле». Мою работу оценили, и ассистент режиссера Наташа Терпсихорова порекомендовала меня Гале Бабичевой, работавшей у Андрея Кончаловского на «Романсе о влюбленных». Когда пришел вызов, я от радости так прыгал, что головой пробил потолок.
Приехал на съемки с одной целью: напроситься к Кончаловскому в ученики. Я полдня просидел в углу холодного вагона электрички, где снимали сцену. Ждал.
— А где каскадер-то? — воскликнул, наконец, Кончаловский.
Я подошел, поздоровался. Андрей оценил меня взглядом и объяснил суть сцены. Главное в ней было — удар головой Володи Конкина в стекло двери электрички.
На один дубль съемок Андрон раздобыл итальянское «стекло», безопасное при разбивании. А вот чтобы поставить свет и камеру, меня попросили своей головой разбить стекло настоящее. Такой «гуманный» подход был у советских режиссеров. Каскадер может все, у него голова деревянная. Да и не каскадёры мы были, а «мальчики для битья».
Я укрепил на кисти железную бляху, отыграл толчок Евгения Киндинова и устремился головой в дверь, на скорости резким ударом руки разбил стекло, одновременно резко откинувшись головой назад, и упал, как ни в чем не бывало. Лежу, жду команды «Стоп!»
Подбежал Андрон с Леваном Пааташвили.
— Коля, Коля, что с тобой, ты жив?
— Жив. Ну как? — Спрашиваю.
— Твою мать. Я думал, ты убился, — вздохнул облегченно Андрон.
После смерти Урбанского с режиссерами и директорами в вопросах риска обходились строго.
— Понравилось? — Спрашиваю Андрона.
— Ты гений. Это потрясающе. Вот это каскадер! А то подсовывают мне каких-то изготовителей пены — Фраер, Аристов. Будем с тобой работать, Коля.
Я отрепетировал сцену с Киндиновым и Конкиным. Сняли с одного дубля.
С Андроном мы поговорили. Он сказал, что пока не собирается набирать курс режиссеров и становиться Гуру. Но посоветовал мне почитать труды князя Сергея Волконского о пластике актера и заняться этим профессионально.
