Красота Санкт-Петербурга очевидна любому случайному туристу. А тем более тому, кто живёт в нём долго и имеет возможность прогуливаться по набережным Невы, по Невскому проспекту, по Екатеринискому каналу с его укромными уголками. Кому запросто заглянуть в Эрмитаж, постоять у полотен Рембрандта, помолиться втуне Мадонне кисти великого Леонардо да Винчи. Множество художников писали на картинах его парадные виды, невские панорамы. Но вот выделить одну, главную деталь архитектуры Санкт-Петербурга мне помог только Эцио Фриджерио.
Когда в 1984 году Андрон Кончаловский прислал мне гостей из Италии, он даже не подозревал, что именно этим путём судьба поднимет его на пьедестал почёта мирового искусства. Тогда он, оставшийся в Америке, сидел без работы и переживал тяжёлые времена. Ему уже вернули советский заграничный паспорт и он приезжал в 1983 году ко мне в гости с показать Петербург своей американской подружке. Итальянский фотокорресподент Кайо Марио Гарруба, принятый мною по просьбе Андрона, сделал репортаж о Ленинграде и уехал с миром в свою Италию публиковать его в журнале Эспрессо. Но вот мимолётное знакомство его жены Аллы с Никитой Михалковым, приехавшим в те дни ко мне в гости, стало чудодейственным спасением для обоих братьев. Никита тоже сидел без работы и попросил Аллу стать его агентом в Европе. Одно из предложений Аллы касалось режиссуры оперы «Евгений Онегин» в Ла Скала. Никита от него отказался и позвонил брату в Америку, рассказать о своих сомнениях и страхе браться за такое дело. Андрон о таком повороте событий и не мечтал. А вот ведь как Господь управляет. Андрона утвердили режиссёром оперы «Евгений Онегин» в Ла Скала с дирижёром Серджио Азава. Работа закипела. Андрон позвонил мне как с пожара и попросил принять художника-сценографа Эцио Фриджерио и показать ему мой любимый Петербург, от которого на моих экскурсиях не раз приходил в восторг и сам Андрон. Сказано сделано. Разве можно отказать другу, когда он у тебя не просит чего-нибудь взаймы, а дарит щедрой рукой такие драгоценности. И я с радостью согласился.
Эцио остановился в «Астории», но через одну ночь советского гостиничного бедлама запросился на постой ко мне. Не бесплатно. Выгода была взаимной. В оговоренную сумму входило трёхразовое питание за общим семейным столом. Эцио уже был миллионером, но деньги считал с той же скрупулёзностью, как и в те времена, когда он служил юнгой на рыболовном судёнышке в Венеции. Деньга пошла к нему косяком с той поры, когда в нём открылся дар живописца и его пригласил на работу Джорджио Стреллер. Потом было сотрудничество с Бернардо Бертолуччи на фильме «Двадцатый век», а оттуда он получил рекомендацию на оформление спектаклей в Гранд Опера и Ла Скала. И вот теперь ему предстояло создать декорации в Ла Скала к русской опере «Евгений Онегин» с русским режиссёром Андреем Кончаловским.
В Питере стояло жаркое лето 1985 года и народ всего мира пучил глазки на карту СССР от нововведений Генсека Горбачёва. Я отсыпался от изнурительных занятий в институте и жадно искал халтуру. Эцио подвернулся как нельзя кстати.
Просыпался он рано и бесцеремонно вламывался в спальню, стягивая меня с кровати. Пока я балдел от вида из окна, наслаждаясь утренним кофе, Эцио листал мои книги о Петербурге и приговаривал «бене, бене, бениссимо». Прыгнув в мою шестёрку мы носились по открыточным местам, изредка останавливаясь для пешей прогулки. Через пару дней Эцио позвонил в Париж и вызвал в Питер свою жену. Она работала в Гранд Опера художником по костюмам. Втроём мы утюжили Питер вдоль и поперёк с утра до белой ночи. Все мои попытки зазвать их на обед в ресторан за мой счёт, учитывающий наш договор терпели полное фиаско и мы ехали на обед домой. Жена с детьми была на даче и готовить я попросил мою соседку Иру. Она жила ниже этажом, работала пианисткой в Михайловском театре и к Андрону, а тем более к таким его друзьям, относилась с художественным трепетом. Обедали мы в моей гостиной у раскрытого окна с видом на золотой шпиль Петропавловского собора. Замученный совковым лагерным режимом и мечтавший о заграничном лоске, я не мог понять их тяги к домашнему уюту.
Андрон просил Эцио проработать заодно и тему «Пиковой дамы» и я в походах с итальянцами изучил родную культуру так, что мог бы пересдать все экзамены в школе и институте на круглые пятёрки. Вечерами Эцио и Франческа листали книги и рисовали эскизы. Телевизор и музыку меня просили не включать, разговорами их не развлекать и, вообще, погулять на воле. Мне это было в радость и я летел к друзьям сыграть партию в теннис, выпить винца и ущипнуть упругую попку случайной прохожей.
