Мы гоняли по двору нашего дома на Третьей линии Васильевского острова, когда тётя Нина позвала Вадика домой и сказала, чтобы он пригласил всю компанию. Отец Вадика Крацкина работал инженером на Козе и первым в нашем доме купил телевизор. Тётя Нина усадила нас смотреть фильм «Белый конь» и дала каждому по пирогу с морковью. Пирог был тёплый, вкусный и я откусывал его по чуть-чуть. Но фильм так захватил меня, что я не заметил, как съел его целиком, не насладившись сладким конфетным вкусом. Фильм этот про французского пацана, который освободил от загонщиков белого коня и ускакал с ним к морю, где ждала их смерть на свободе, я запомнил на всю жизнь. А ещё я запомнил сладковатый вкус пирога с морковью и лицо тёти Нины.
В школе, в шестом классе к нам пришёл новый ученик. Звали его Савва Половец, а обзывали его евреем. С ним никто не хотел сидеть за одной партой и учительница Эльвира Львововна Вассерман попросила меня сесть с Саввой. Я хоть и слыл хулиганом, но учился на пятёрки и шпаны не боялся. Мы с Саввкой сразу подружились и долгие годы делили свои радости и беды. Он тянул меня в свой любимый шахматный кружок, но за порог е2е4 я не пошёл.
Когда в техникуме мне нужен был конспект пропущенных лекций, единственным, кто давал мне подготовиться к экзаменам был Димка Пеккер. Он увлекался велоспортом и заразил этим меня. Я скопил денег на «Спутник» и мы с Димкой по воскресениям колесили по пригородам, наслаждаясь аллеями Александрии, полянами Павловска и струями Петергофского Самсона. Когда от усталости немели ноги и мне хотелось остановиться, Димка не давал раскиснуть и крутил педали до конца.
До того момента, когда я первый раз попал на съёмочную площадку, имя Гамлет мне ничего не о чём не говорило. В перерывах мы ходили пить кофе и разговаривали о глупостях. Режиссёр фильма Григорий Козинцев любил пошутить и вспомнить как в двадцатые годы они с Лёней Траубергом и Эрнестом Лусталло мучили своих актёров ФЭКС боксом, фехтованием и акробатикой. Эти рассказы заронили в меня зерно моей будущей профессии. А Иннокентий Смоктуновский, исполнявший роль Гамлета, иногда решался рассказать про войну и годы в Норильских лагерях. Потом мы восхищались фильмом «ГАМЛЕТ» и радовались его всемирному успеху. С тех пор я стал борцом за справедливость.
Джазовые концерты Додика Голощёкина и Ромы Кунсмана напоминали о том счастливом дне, когда в Ленинград приехал оркестр Дюка Элингтона, открывший нам уши для неземных звуков. Мне даже никто не намекнул, что он был евреем и я держал его «за наших».
Мои приятели Аркаша Плотницкий и Лёша Людевиг обожали симфоническую музыку. Я таскался в филармонию, только ради них, за компанию. Самое привлекательное в филармонии для меня было кофе с эклерами в буфете. Они постанывали от звуков оркестра под управлением Евгения Мравинского, а я высматривал любительниц музыки с толстыми сиськами. Когда Аркашка решил иммигрировать, он объяснил мне, что он еврей.
Я часто бывал в мастерской своего приятеля по Ленфильму, художника Миши Щеглова. Мастерская находилась на чердаке дома на улице Герцена, в самом центре Ленинграда и у него собиралось много интересных людей. Там я получил своё художественное образование, там я научился понимать живопись Врубеля, Репина, Левитана, Малевича. Когда Миша уехал в Израиль, он оставил мне на память свою картину, изображающую зимний лес на закате со снегирями на ветках.
Самое нежное тело, самые нежные руки, самые сладкие губы были у моей возлюбленной Полины. Нам некогда было обсуждать национальный вопрос. Мы наслаждались ласковыми струями водопадов, нежными лучами утреннего солнца и ласками друг друга. Кроме изящества и совершенства я в ней ничего не видел. Я даже хотел на ней жениться, но у неё были другие планы. Поэтому меня так поразило восклицание швейцара в золотых галунах, когда мы с ней прорывались в модный ресторан «Парус» — «Куда лезешь, еврейка?!»
На первенстве города по борьбе самбо, которой я уже занимался много лет, к моему тренеру Александру Массарскому подошёл тренер другой команды Лёха Усвяцов и от злобы на свой проигрыш обозвал его евреем. Я набросился на Лёху с кулаками и потом долго получал от него презрительные взгляды и прозвище — «предатель». Мои учителя Арон Боголюбов и Владимир Малаховский успокаивали и ободряли меня, говоря что они тоже евреи. Арон был кумиром всех мальчишек-самбистов. Его бронзовая медаль по дзюдо на Олимпийских играх в Токио сверкала для нас ярче всякого золота. Боролся на соревнованиях по самбо он с такой яростью и изяществом, что другого воплощения образа Давида не требовалось.
В институте мне с большим трудом давалось решение дифференциальных уравнений. Провалив экзамен по высшей математике, мне пришлось походить на дополнительные занятия к доценту Альтшуллеру. Он приходил на занятия с костылём, хромал, но не жаловался. Оказалось, что под Смоленском, где воевали мои родители, ему перебило в бою обе ноги и медсестричка выволокла его из-под пуль, где он бы истёк кровью. Может быть это была моя будующая мама.
