К концу недели стол был завален эскизами и Эцио спросил меня, узнаю ли свой Санкт-Петербург? Он стал показывать мне свои наброски, сплошь разлинованные вертикальными линиями колонн. Я немного удивился, но старался не обнаруживать своё удивление. Эцио улыбнулся и спросил, что я об этом думаю? Он догадался, что для меня главным символом Санкт-Петербурга был остроконечный шпиль Петропавловки с ангелом.
— Ты знаешь, Коля, каких архитектурных деталей, больше всего в вашем городе? Колонн. Их тысячи! Они украшают каждое здание. Поэтому я построю декорацию из колонн. Эцио был весьма доволен собой и дальнейшее пребывание посвятил своим слабостям.
Мы обходили с утра все комиссионные магазины, где он увлечённо покупал мебель, ширмы, люстры и прочую утварь. Мы отвозили её в Мариинский театр и просили его коллег переправить весь этот скарб в виде декораций в Италию. Мы обошли мастерские всех питерских художников и, Эцио пригласил их приехать на выставку в Милан. У Валерия Лукки и Славы Михайлова он с восторгом купил несколько картин.
К моим любимым уголкам Петербурга, просиживанию штанов в кафе «Север», «Европа», ««Астория»» и простаиванию в «Сайгоне» он был холоден и даже раздражался этим. Мне казалось это странным, но приходилось к обеду возвращаться с ними домой. Мне было не понять тогда, какое впечатление могли производить наши совковые рестораны на человека, обитавшего в высших сферах итальянской и французской богемы. Мы долго искали следы присутствия в Питере Рудольфа Нуреева, бродили по залам Академии русского балета, гримеркам Мариинского театра. Оказалось, что Эцио оформил несколько его спектаклей в Гранд Опера и именно он, Божиим промыслом, накроет могилу Рудольфа мозаичным восточным ковром на кладбище Сан Женевьев дё Буа в Париже.
В последний день мы поехали в Павловск. День был прекрасный. Эцио и Франческа с восторгом бродили по залам Павловского дворца. Потом мы переехали в Царское село, проехали в пролётке на рысаках по Александрийскому парку, проплыли на лодке по пруду. К вечеру мы жутко проголодались. Эцио терпел голод, но обедать в ресторане отказался наотрез. Стойкий моряк. У лицея, садясь в машину, я купил дюжину пирожков у краснощёкой толстушки. Похоже, что они были вкусные. Видимо толстуха сначала наедалась ими сама, а что не влезало, шла продавать голодающим туристам. Эцио фыркнул носом. Мы с Франческой смачно проглотили по пирожку с морковью и схватили из кулька по второму. Когда она подносила пирожок ко рту, его молниеносным броском вырвал Эцио и мгновенно проглотил. Я протянул ему кулёк с пирожками, но он демонстративно отвернулся. Франческа, зажмурив глаза от удовольствия, аппетитно открыла рот и… облизала опустевшие пальцы. Пока я бегал к толстухе за добавкой, Эцио уплёл весь кулёк поджаристых хрустящих пирожков с морковью, капустой и изюмом. По дороге домой он умиротворённо спал на заднем сидении под мерный гул мотора, создавая во сне свои шедевры, придумывая сценографию для опер «Евгений Онегин» и «Пиковая дама» в постановке Андрея Кончаловского в Ла Скала. У богатых свои привычки. И с этим ничего не поделаешь.
Охота за чертой оседлости
После войны народ нашей страны подыхал от голода. Несмотря ни на какие окружающие обстоятельства, люди постоянно хотят есть, спать и потом рожают детей. Рожать детей они хотят меньше, чем спать и есть, но так получается. Своего первенца моя мама родила в 1946 году мёртвым. Через год, в разгар голодухи, появился я и сразу запросил есть. Есть было нечего. Молоко у матери пропало быстро. Мне давали сосать какую-то тряпку, смоченную в молоке. Родился я на станции Локня и роды у матери принимал наш сосед Пётр Абрамович. Папа работал директором маслозавода и отнёс Петру Абрамовичу в благодарность за моё появление двести граммов сливочного масла. С годами появился хлеб, мясо и другие продукты, но аппетит не удовлетворялся. Он в нас пророс, стал частью нашего сущего.
Врачей страна дружно невзлюбила. Оказалось, что эти вредители врачи-евреи погубили товарища Сталина, отца народов и лучшего друга советских физкультурников. Пацаны-подранки обсуждали, как поймать врагов народа и уничтожить их на месте. Мы искали среди нас евреев, смотрели им в глаза, но в лицо не узнавали. И мучились вопросом, кто же такие евреи. Где они, погубители Сталина. Бабушка вторила радио репродуктору, что Христа тоже евреи распяли, а воробьёв называла жидами, потому что они гвозди в клювах к распятию носили.
