Великие церкви и соборы украшались так же, как и поля книг – вытесанными из камня горгульями и комичными фигурами, позволявшими себе те же выходки, что мы видим в рукописях, – и все они некогда были раскрашены в яркие цвета. В Кентерберийском соборе, при всей его архиепископской строгости, можно увидеть водосточные трубы в виде полулюдей-полуживотных и множество диковин (они надежно припрятаны в построенной в 1090 году крипте), которым место на рыночной площади или в сказочном мире: индийские акробаты, зеленый человек[172], химера, двухголовый пес верхом на драконе и – мой любимый экспонат – небольшое, напоминающее ящерицу создание из персидских мифов, которое способно превращаться в колесо и передвигаться по пустыне с молниеносной скоростью. В церкви, расположившейся в заболоченной местности неподалеку от Кембриджа, можно увидеть согнувшегося человека, с ухмылкой глядящего на нас, – он просунул голову между ног, а из его обнаженной пятой точки торчит водопроводная труба. Все это – примеры искусства маргиналий, находим ли мы их на крыше церкви, под землей или в виде резных украшений под откидными сиденьями, которые носят название мизерикорды. Так или иначе они соотносятся со священным назначением этого места и придают значимость храму Божию, словно говоря: «Заходи, Бог все видит».
Потратив не одну неделю на исследование этой темы, как-то раз я уснул, ломая голову над тем, зачем же создавались эти гротескные изображения, и мне приснился яркий сон, в котором, как мне кажется, ко мне пришло понимание их истинного предназначения – пусть это и звучит странно. Мне приснился огромный собор, строительство которого вот-вот должно было завершиться, – и тут его вдруг поставили на огромную старую электрическую плитку. Здание начало нагреваться, и из него полезли горгульи и всякие уродливые существа, капители колонн крипты закружились и ожили, и мне явились слова, заимствованные из мира технологий: «Это здание не станет собором, пока не будет активировано». Проявления гротеска помогали привести этот священный механизм в действие, укоренить его в правде. (Чтобы понять смысл маргиналий на бумаге или в камне, бывает полезно на секунду отвлечься от слова «гротеск», изобретения раннего Нового времени. Может, дело во мне, но стоит мне провести такой мыслительный эксперимент, как плечи тут же немного расслабляются, а связь между проявлениями человечности в прошлом и в настоящем становится более явной.)
В Средние века священное и богохульное существовало нераздельно, словно две половины кентавра – существа с человеческой головой и сердцем, но копытами сатира. Или, как сказала французская феминистка и философ болгарского происхождения Юлия Кристева, гений христианства заключается в том, чтобы святотатство служило подкладкой для полотна святости. Бахтин также видел эту одновременную смежность и раздвоенность: «Но и в изобразительных искусствах Средневековья строгая внутренняя граница разделяет оба аспекта [благоговейно-серьезного и карнавально-гротескного]: они сосуществуют рядом друг с другом, однако не сливаются и не смешиваются»[173]. Сэр Джон Хегарти, гуру маркетинга, однажды сказал, что христианство – это величайшая маркетинговая кампания в истории, логотип которой встречается повсюду и знаком каждому. В Средние века этот институт уже был хорошо развит, а значит, мог без труда обратиться и к темной стороне нашей природы (что характерно для многих примеров эффективной рекламы) – не только в камне, но и в речи. Пошлые и скабрезные басни, как правило, несли в себе какую-то мораль, их рассказывали в качестве поучительного примера того, как поступать не следует, – потому их и называли латинским словом
