На этой неделе в кентерберийском благотворительном магазине (он находится в Кривом доме, который упоминается у Диккенса) я приобрел двенадцатистраничную брошюру с ржавыми коричневыми петлями и выцветшей, но приятной на ощупь зеленой обложкой из матовой бумаги – «Фрески Кентерберийского собора» (The Paintings of Canterbury Cathedral) (цена два шиллинга и шесть пенсов). Напечатали ее в каком-то кентерберийском закоулке. Она представляет собой набранный текст лекции, прочитанной в 1935 году Эрнестом Тристрамом – сыном железнодорожника из Уэльса и преподавателем Королевского колледжа искусств, который путешествовал по стране, разыскивая закрашенные средневековые фрески. (Изучение смыслов, таящихся в архитектуре Кентерберийского собора, достигло апогея в 1935 году. В тот год архиепископ дал Томасу Элиоту заказ на написание драмы «Убийство в соборе».) Только представьте себе внутреннее убранство средневекового собора, образ которого Тристрам рисует в воображении слушателей:
Крыши, стены, колонны и даже надгробия и запрестольные образа пламенели роскошными оттенками. Пространства на стенах заполнялись длинными рядами сюжетов, выстроившихся ярус за ярусом,
В нашем распоряжении есть средневековые письма, так что можно было бы предположить, что где-то есть некто, кто мог бы рассказать нам о том, как все это сумасшествие маргиналий «воспринималось потребителями», если выражаться языком Джона Хегарти. Но нет, все это слишком вплетено в подсознание, чтобы можно было обойтись простым объяснением. Быть может, мы создаем точно такие же головоломки для историков будущего, продолжая цепляться, скажем, за монархию или за традицию ежегодной инвентаризации лебедей на Темзе. Однако два средневековых монаха открыто говорили о гротескных каменных фигурах, которые почти в точности воспроизводили мотивы, прослеживающиеся в маргиналиях того времени. Они оба пространно сокрушались о том же, о чем сегодня мысленно гадаем и мы: с какой стати все эти изображения появились в святой обители? Подробно и со множеством красочных деталей они перечисляли все эти гнусности – прямо как тот монах, что описывал Лондон. Это доставляло им определенное, если можно так выразиться, удовольствие – будто они с улыбкой качали головой, глядя на бесстыжего клоуна, ведь «по-моему, он слишком много возражает»[174]. Может показаться, будто аскетизм, скажем, Томаса Бекета[175] с его власяницей подспудно свидетельствовал о жажде чего-то прямо противоположного – телесного наслаждения. Большинство аскетов, похоже, были плотоугодниками – иначе зачем вообще утруждаться? Средневековье представляло собой мир, превозносивший святость и вместе с тем упивавшийся простонародным юмором.
Король Англии Эдуард II приоткрывает нам еще одно оконце в этот духовный мир. Его тяготило немало забот: война с шотландцами, напряженные отношения с Францией и дрязги с баронами, которые настолько распоясались, что в конце концов убили его. Ему нравилось иметь дело с простыми людьми – и даже сажать живые изгороди и рыть канавы. А еще он обожал розыгрыши в духе маргиналий, подарки вроде лошади, которую невозможно оседлать, или вечно ленивого охотничьего пса. И повеселиться, глядя на глупое ерничанье, он тоже был не прочь. Вот что зафиксировано в его отчетных бумагах: «Сумма, уплаченная Джеймсу из Сент-Олбанс, королевскому художнику, который станцевал перед королем на столе и заставил его от души посмеяться: 1 шиллинг». Повар отличился еще больше и получил 20 шиллингов за то, что «проехал перед королем на лошади, несколько раз выпав из седла, пока король от души смеялся». В наши дни главы государств не позволяют себе веселиться публично, однако парадоксальные и болезненные инциденты до сих пор остаются излюбленными мотивами в юморесках Нормана Уиздома[176], в фильмах о господине Юло[177], в мультиках о Томе и Джерри, а теперь и в интернете.
