Мне так нестерпимо хочется писать в книгах, но просто рука не поднимается. Будто страницы окружает какое-то силовое поле.
Привычка писать в книгах – это своего рода подпольное общение с текстом, окруженное многовековой аурой неодобрения. Правда, у этого занятия была целая вереница выдающихся сторонников. Любители мыслить радикально охотнее и бесстыднее всех пишут на полях. Они не испытывают трепетного благоговения перед текстом, а черпают со страниц идеи, играют с ними и критикуют их на полях. Современная «культура ремиксов», представители которой беспощадно нарезают и сшивают различные идеи и музыкальные треки, – это отличный способ ведения диалога с текстом. По мнению эрудита Джорджа Стайнера, истинный интеллектуал – это «просто-напросто человек, который, читая книгу, держит в руке карандаш». Марку О’Коннеллу, автору статей для журнала The New Yorker, по душе идея о том, что «хорошенько заточенный карандаш» порой таит в себе такую силу, и он забавно об этом шутит:
Я обычно засовываю его за правое ухо – как плотник. Мне нравится думать, что это придает моему облику некую небрежную эффектность, когда я читаю «Мидлмарч» в автобусе по дороге домой.
Тесное общение с книгой меняет впечатление от прочитанного подобно тому, как исполнение классической индийской музыки зависит от реакции публики на ее лад и характер. Читательский опыт, лишенный взаимодействия с текстом, может оказаться не столь запоминающимся.
Часто мне доводилось слышать от покупателей подобные слова: «Ах да, это чудесная книга, я ее читал – правда, уже ни слова не помню». Мишелю Монтеню тоже случалось целиком забывать сюжет прочитанных книг – по этой причине он не только стал писать подробные комментарии на полях, но и излагать в конце книги свои общие впечатления о ней. Вдохновившись его примером, в прошлом году, закончив читать «Анну Каренину», я поступил так же. Теперь, перечитывая свои выводы, я вижу, что многие впечатления уже успели забыться.
Генри Миллер в своем эксцентричном и более не издающемся произведении «Книги в моей жизни» отмечает, что подобная забывчивость свидетельствует о неспособности человечества должным образом запоминать пережитое – отсюда и наше обыкновение повторять ошибки прошлого. Согласно предположению Миллера, Монтень заперся в своей библиотеке потому, что «подобно нашему времени [дело было в 1952 году], это был век нетерпимости, преследований и массовой резни»[181]. Маргиналии препятствуют утрате читательских воспоминаний, они совершенствуют будущее и возрождают прошлое.
И вновь обратимся к Миллеру:
Заметки на полях дают возможность легко раскрыть прежнее «я». Когда сознаешь, сколь огромную эволюцию претерпевает человек за время своей жизни, невольно спрашиваешь себя: «Усвоил ли я урок свой здесь, на земле?»
Стернз из журнала The New Yorker также находит эту забывчивость любопытной. Заметив слово «ахинея!», написанное давным-давно его собственной рукой на полях какой-то книги, он подумал: «Серьезно? Неужели она и впрямь настолько плоха?» Пометки на полях могут превратиться в диалог читателя с автором – и с самим собой. Мы храним снимки из отпуска и ведем дневники о путешествиях, а значит, нет ничего предосудительного в том, чтобы запечатлевать и свои читательские приключения – и не только в каком-нибудь подаренном «читательском дневнике» или в таблице Excel, как некоторые, а в самой книге. Однако по вине некоего призрачного авторитета мы запрограммированы не «портить» книги, причем такое отношение к ним, как это ни странно, укоренилось не так давно.
Пусть печатный станок и положил конец экзотическому великолепию средневековых маргиналий, но некоторые первые печатные учебники на самом деле были приспособлены для того, чтобы студенты оставляли в них комментарии: издание «О методах ухода за больными» Галена 1525 года было специально дополнено широченными полями для записи медицинских наблюдений, как и труд Сенеки, напечатанный в 1595 году в Падуе, а страницы лондонского свода законов перемежались пустыми листами для письменных комментариев. И все же в большинстве своем поля печатных книг были слишком узкими и стесняли свободу любителей писать на них. Среди таких комментаторов оказался и французский математик Пьер Ферма: как известно, он подверг следующие поколения танталовым мукам, упомянув в примечаниях, что ему удалось доказать заковыристую теорему, но на полях попросту не было места, чтобы записать решение.
