Творившиеся в маргиналиях непотребства служили развлечением и для самых верхов: на страницах фламандского часослова, изготовленного для Екатерины Клевской, имеется тромплей (обманка) с изображением цветов, сидящей жабы и морской ракушки. Мы даже находим здесь миниатюрную руку, протянутую сквозь нарисованную на странице дыру. На полях молитвенника, отправленного в Прагу королю Вацлаву, была изображена комическая сцена измены, а в Риме хранится свод законов, изготовленный для папы Иннокентия III (1160–1216) и украшенный козами-музыкантами и монахами-лисами.
Некоторые животные вызывают определенные ассоциации – к примеру, кролики и зайцы символизировали плодовитость и игривость. Обезьяна – это простой способ высмеять человеческое поведение. Их изображали так часто, что одного анонимного художника с севера Нидерландов даже прозвали «Мастером обезьян».
Величайшая загадка, породившая множество научных статей и бесчисленное количество споров на форумах, – это частые изображения гигантских улиток, сражающихся с рыцарями и, как правило, побеждающих. Шутливая разгадка, таящаяся в давно забытом предании, похоже, заключается в попытках высмеять мужское позерство: медлительная, невооруженная улитка и та побеждает рыцаря, у которого предостаточно оружия и гордыни. Улитка вызывала благородные ассоциации с луной (ее рога то появляются, то исчезают), с вечностью (ее панцирь имеет священную форму спирали) и с идеей о неспешном путешествии по жизненному пути. На фоне рыцарской удали особенно выделялся тот факт, что улитки являются гермафродитами.
Все эти изображения животных, полулюдей-полузверей и проявления человеческой природы без прикрас демонстрируют нам мир, где связь с природой была более тесной, чем сейчас, как и связь с нашими собственными животными побуждениями. Человеческое тело и его функции были скорее поводом для смеха, чем для стыда. Смерть окружала людей повсюду (и не только когда бушевала чума), как и испражнения – их приходилось выносить из домов, и они стекали по центральным улицам многих городов.
Я только что сделал перерыв, чтобы выпить чаю, и услышал по радио, как женщина пространно жаловалась на то, что купила в магазине хлеб и нашла в батоне муху. Корреспондент Би-би-си, бравшая у нее интервью (передача идет в прайм-тайм в разгар конституционного кризиса), не веря своим ушам и демонстрируя, насколько мы далеки от средневековой ментальности, в изумлении воскликнула: «Что? Прямо внутри пакета?»
Мы по большей части изгнали из своей жизни природу, смерть и экскременты, убрав их с глаз долой, а в магазинах целые полки заставлены всяческими жидкостями, призванными уничтожить «сорняки» и прикончить смиренных мотыльков, опыляющих растения пчел, воспетых легендами мышей, удобряющих почву слизней и даже благородных улиток. Вся наша жизнь отрегулирована – вплоть до температуры в помещении. Наши уборные пахнут сосновым лесом, волосы – алоэ вера, а крематории размещаются подальше от центральных улиц. Вот только настоящий алоэ вера никогда не возьмет верх. Сегодня, как и во времена готики, чем больше мы тянемся к чистоте, тем больше рассказчиков и комиков иронично и бесстыдно проливают свет на человеческую природу. В нашей психике действует извечный уравновешивающий механизм. Помпезность и жеманные претензии на непорочность всегда притягивают людей, готовых насмешливо фыркнуть по этому поводу или, если говорить о сегодняшнем дне, опубликовать саркастический пост в твиттере.
Юмор Рабле, комичность Фальстафа и Боттома[169], карикатуры Гилрея[170], мультфильмы из серии Alice Comedies, комедийные теле- и радиопередачи, такие как The Goon Show и Spitting Image, зиждутся на напыщенности персонажей, которые служат объектами насмешек, на похотливости священников и нелепом поведении полковников. Пантомима с ее нарочито неубедительными переодеваниями в наряды противоположного пола и переходящими все границы инсинуациями, как и театр-варьете, демонстрирует неразрывную преемственность по отношению к сатире средневековых маргиналий, нарушавших все границы дозволенного. Комик Макс Миллер напоминал говорящую горгулью и доводил шутки до таких крайностей, что публика гадала: «Неужели он действительно имел в виду именно это?» Вскоре после Миллера появилась еще одна горгулья – Фрэнки Хауэрд, настоящий человек из Средневековья, вечно жаловавшийся, что ему холодно сидеть на мраморной скамье, что все вокруг «делают это» кроме него, и подбирал слова, балансируя между невинностью и непристойностью. Мы с облегчением смеемся, ведь если бы не было святотатства, священное утратило бы всякий смысл. Грань, отделяющая одно от другого, манит, притягивает, таит в себе силу и источник творчества. В древности считалось, что магия вершится «между пеной и волной».
