Один мелкий фермер-арендатор в 1600-х годах выпустил пар на обратной стороне титульного листа «Нравственных писем к Луцилию» Сенеки, на две с половиной сотни слов расписав свое возмущение по поводу попыток землевладельца запретить ему стричь колючую изгородь и пускать ее на хворост. Похоже, спор он проиграл, но все же захотел рассказать потомкам о свершившейся несправедливости, сделав запись в бессмертной книге о добре и зле. Хезер Копелсен отыскала в США, в штате Массачусетс, редкую запись на полях – и пусть речь в ней идет всего-навсего о глиняном горшке, но через нее до нас доносится голос женщины из племени коренных индейцев, жившей в 1698 году. По словам Хезер, у нее «глаза на лоб полезли», когда она увидела эту пометку: «Как мне рассказала скво [женщина из индейского поселения Немаскет], слово
Бурлящий мир народной магии продолжал жить и в эпоху христианства – гораздо дольше, чем можно судить по большинству исторических источников. Встречающиеся в маргиналиях упоминания о чарах и волшебстве дразнят нас, словно промелькнувший среди лесных деревьев сатир. Люди шекспировского времени писали на краях книжных страниц всевозможные заклинания – привороты, магические слова, призывающие плодородие, таинственные знаки, которые надлежало чертить на масле или на яблоке, чтобы вылечить зубную боль или остановить кровотечение из носа, и многочисленные проклятия против книжных воров, при взгляде на которые на ум тут же приходит фраза с могильного камня самого знаменитого барда: «Сна не тревожь костей моих, Будь проклят тот, кто тронет их!»[185] В одном часослове мы находим магическое заклинание, призванное потушить огонь, а еще расчет гороскопа. Историк Имон Даффи отмечает, что подобные чары были «популярны среди представителей всех социальных слоев», а вывод об их «широкой распространенности» он сделал, исходя из повсеместного порицания подобных заклинаний в проповедях.
Такие обыденные, но выразительные комментарии на полях – явление извечное. Тед Хьюз чувствовал их поэтическое начало, когда массивным, напористым почерком писал собственные примечания на форзаце поэтического сборника Сильвии Плат «Ариэль» (Ariel). Он рассказывал, что длинные коричневые следы на страницах книги остались от капель, упавших с соломенной крыши девонского дома, где они жили с Сильвией. Там они были счастливы, пока Сильвии не показалось, что она «становится глупой, как корова», и оставшиеся в книге пятна хранят это прошлое, когда еще не наступили мрачные дни в доме 23 на Фицрой-роуд[186].
Иногда в одном примечании на полях какой-нибудь книги бывает больше вдохновения, чем в целом сборнике никудышной поэзии или второсортного литературоведческого анализа. Недавно студентка Оксфорда, дополняя подробными комментариями нудный труд по литературной критике, написала: «Господи, я забыла выключить духовку». Публикуемые писатели силятся воспроизвести в своих текстах пыл человеческого бытия, в то время как бессовестные любители марать поля страниц как бы невзначай сеют на книжных страницах семена реальной жизни или, как выразилась журналистка и автор примечаний Александра Молоткова, «сдабривают текст своими ферментами». Сам текст порой представляет собой скучный план пригородных улиц или проект городской застройки, а вот маргиналии, причудливые и элегические, ведут нас по тенистым тропинкам к открытой всем ветрам пустоши истории. Интересные заметки на полях способны спасти не одну второсортную книжку от незавидной участи быть выброшенной на помойку. Ни один предмет искусства не обладает подобной способностью превратиться в новое творение: работы живописцев, скульпторов и архитекторов по понятным причинам удостаиваются восхищения в своем первоначальном виде. Книги же могут нести «следы ДНК» любого человека, и однажды оставленные нами отпечатки будут проанализированы и расскажут правду о нашей сущности будущим поколениям.
