И все же в большинстве своем мы ощущаем некое силовое поле, окружающее книжные страницы. Заядлая любительница писать на полях Эстер Пьоцци[187] рассказала о терзающем ее чувстве вины в дневниковой записи 1790 года: «У меня есть причуда – писать на полях книг. Причуда эта не слишком хорошая, но порой душа так просит высказаться». В более поздние годы подруга доктора Джонсона перестала скрывать свою любовь к комментариям на полях, и ее пометки стали настоящей золотой жилой для историков, изучающих культуру XVIII столетия. В 1925 году многие из ее записей были опубликованы отдельным изданием, при этом до сих пор то и дело обнаруживаются новые. В своих комментариях Пьоцци рассказывала о моде, о том, как кто-то из ее друзей смухлевал в карточной игре, воспользовавшись помощью лепрекона («феи-лепрекона»), о том, как дети реагировали на концерты Генделя, о сохранившихся обычаях Уэльса и о том, что придворные принца Уэльского шутили, будто написанная на его гербе фраза
Неожиданное открытие, сделанное в процессе написания этой книги, заключается в том, что на протяжении всемирной истории, судя по всему, именно женщины были склонны физически взаимодействовать с книгой, не ограничивая себя никакими условностями – они могли нюхать ее, целовать, обнимать, читать, сидя на деревьях и у огня (к отчаянию коллекционеров-дилетантов), а также вдоль и поперек исписывать страницы чернилами. Быть может, женщины чаще руководствуются интуицией, чем мужчины. Физически взаимодействовать с книгой – значит общаться с ней, позволять ей затрагивать самые тонкие струны души. Это свойственно людям, которым не причиняет неудобств неоднозначность, которые восприимчивы к проявлениям карнавального и нелепого. К примеру, картонный супермен – будь он в костюме или в образе простого и понятного Кларка Кента – никогда не смог бы писать на полях или загибать уголки страниц. А вот Бэтмен, персонаж, более спокойно принимающий разнообразие жизни, смог бы. Его романтическая дружба с Робином свидетельствует о раздражении в отношении принятой в обществе Книги Любви. С дворецким Альфредом, заменившим ему отца, он общается непринужденно, как с равным, что говорит об отсутствии эдипова комплекса или каких-либо садомазохистских наклонностей. Секретные входы в логово Бэтмена, символизирующее мир подсознания, делают его дом местом принятия и анархического веселья. Перед нами человек, который с легкостью мог бы черкнуть ручкой по полям книг из его чудесной библиотеки и восторженно воскликнуть при виде отраженной на их страницах пестрой красоты человеческой природы, пока Супермен возится со своим криптонитом и проверяет перед зеркалом прическу.
За много лет мне довелось провести немало собеседований с кандидатами на работу продавца книжного магазина, и я всегда старался выявить истинный характер соискателя, ведь книготорговцы полностью отдаются работе, не прячут дома свою истинную сущность. Один из самых эффективных вопросов, которые я задавал, звучал так: «Кто победил бы в драке на парковке у паба – вампир или оборотень?» Этот вопрос наталкивал соискателя на рассуждения о значимых качествах двух соперников – холодность и расчетливость одного против необузданности и инстинктивности другого. Оборотень, по мнению Роберта Стивенсона, заставившего звероподобного Эдварда Хайда писать «гнусные кощунства» на страницах богословских книг Генри Джекила, с удовольствием делал бы пометки на полях[189].
Надо сказать, при Генрихе VIII Хайд с его привычкой черкать в книгах долго не протянул бы. Во времена его правления прослеживается «на редкость безупречное послушание» и даже страх в духе Оруэлла, а с богословскими трудами обращаются бережно. Однако после разрыва Генриха с Римом читатели стали один за другим осквернять посторонними надписями тексты о некоторых святых. Особенно досталось Томасу Бекету, который создавал немало проблем монархам прошлого. В 1538 году его огромная гробница была разрушена. Обращенные к нему молитвы стирали, а поверх тех, что занимали слишком много места, вклеивали новые страницы. Житель города Ипсуич выскоблил его имя, а поверх написал: «Боже, храни короля». О реабилитации и речи быть не могло, упоминания о Бекете стирались из текстов молитв, даже если получалась полная бессмыслица. Однако хуже всего пришлось самому папе римскому: его тиару замазали, титул заменили словом «епископ», а в комментариях часто стало встречаться слово «Антихрист». Отчасти все это делалось в угоду полиции мысли[190] под началом Томаса Кромвеля. К примеру, в одном часослове значится механически приписанное замечание: «Я всецело отрекаюсь от имени папы и стираю его».
