Лютер выпускал пар – это один из примеров того, как, черкая на полях, можно снять стресс. Помочь эта привычка может и при первом знакомстве с трудной книгой. Декарт знал, что вникнуть в смысл его «Рассуждения о методе» было непросто. Мне уж точно так показалось, когда я принялся читать его, отмечая ключевые моменты, но, дойдя до середины, я наткнулся на фразу, которая меня воодушевила (я перефразирую многословие автора): «Послушай, не беспокойся, если все это тебе непонятно. Я рекомендую для начала ознакомиться с книгой поверхностно, отмечая интересные отрывки росчерком пера, а затем вернуться к началу и не спеша прочесть ее снова, наблюдая за тем, какое впечатление текст произведет при повторном прочтении».
Нам известна лишь малая толика всемирного богатства маргиналий. Те, что оставил Исаак Ньютон, до сих пор не расшифрованы и до конца не проанализированы. Даже в 1960-х годах книготорговцы и организаторы аукционов (в том числе и самый известный среди них – лондонский букинистический магазин Quaritch) продавали дополненные читательскими пометками книги по более низким ценам и вносили их в каталог в раздел «с пометками» или даже «потерявшие товарный вид». В 2019 году в газете Guardian была опубликована занявшая полстраницы статья о найденном в Филадельфии издании Шекспира с пометками, предположительно принадлежавшими перу Мильтона. Вплоть до 1960-х годов крупнейшие библиотеки мира игнорировали маргиналии, а то и вовсе выбеливали их. Даже сейчас их отношение к пометкам на полях неоднозначно, что вполне объяснимо. Если библиотеки и организуют выставки, которые дают возможность по достоинству оценить такие комментарии (а это происходит все чаще), то в каталогах фигурируют послания, которые можно расшифровать следующим образом: «Приятного чтения, но не вздумайте черкать тут свои идеи, если не планируете становиться знаменитым».
На протяжении большей части раннего Нового времени делать в религиозных книгах записи, отражающие инакомыслие, запрещалось законом, однако из-за дороговизны бумаги книги приспосабливались под самые разные нужды. Семейная Библия часто служила одновременно и книгой для записи дней рождения, бракосочетаний и смертей. Мало кто из нас сегодня может сказать, что у него найдется место, куда можно записать мысли о вселенской меланхолии и количество запасных простыней, а вот жившая в эпоху Реформации Мэри Иврард могла: в одной Библии осталась запись, где она горюет о разрушении местного храма Святого Креста неподалеку от города Бактон в Норт-Норфолке, а чуть ниже она пишет: «У меня в сундуке лежат 12 одеял и одна простыня». Энн Уизипоул каждый день оставляла по нижнему краю страниц своего молитвенника заметки о сражениях Войны Алой и Белой розы, а также о таких поворотных исторических событиях, как высадка будущего короля Генриха VII в Милфорд-Хейвене[184] – нечто вроде бегущей строки с экстренными новостными сводками Би-би-си.
Другие записывали списки покупок и рецепты. Известен один сборник любовной поэзии Боккаччо эпохи Тюдоров, который, возможно, и тронул сердце своей читательницы, вот только пустой титульный лист она приспособила под аппетитный рецепт соуса с луком-пореем и травами. Также существовала процветающая и по сей день традиция общения с автором поваренной книги. В 1580-х годах одна женщина вычеркнула из такой книги множество фрагментов, приписав, что «все эти рецепты чрезвычайно плохи, поэтому дополнены исправлениями». Поэт Томас Грей, отведав телячье сердце с начинкой из почечного сала и маринованной сельди, написал рядом с рецептом: «Пробовал, невкусно» – оно и понятно. Еще один самобытный голос доносится до нас с огорода сквозь страницы справочника по медицинским травам эпохи позднего Средневековья, где читатель крупно и жирно подписал народные английские названия упомянутых растений, очевидно испытывая раздражение от нескончаемого потока латинизмов. Рядом с терминами
