Чарлз Лэм, напротив, благосклонно относился к следам предыдущих владельцев на своих книгах. Он писал о подержанных изданиях: «Сколь прекрасны в глазах истинного любителя чтения запачканные листы, потрепанный вид книги, ему приятен даже сам этот запах…»[203] По мнению Лэма, настоящее чтение – это всеобъемлющее взаимодействие с человечеством во всем его разнообразии и непредсказуемости. «Как много расскажут такие книги о тысячах пальцев, которые с восторгом перелистывали их; об одинокой белошвейке (или модистке, или тяжкой труженице – меховщице), которую они, возможно, развеселили после длинного, затянувшегося за полночь, дня работы с иглой в руках, когда она украла у сна часок, чтобы, словно в летейскую чашу, погрузиться мечтою в чарующие глубины книг».
Возглас Лэма о подержанных книгах: «Кто возьмет их, будь они хоть чуточку чище?» – это глас Романтизма, воспевающий «непричесанную» естественность, будь то человеческую или какую-либо другую. Когда Кольридж и Хэзлитт нашли потрепанный экземпляр «Времен года» Джеймса Томсона[204] на подоконнике девонской гостиницы, Кольридж воскликнул: «Вот она, истинная слава!», указывая на то, что именно общедоступность книги демонстрирует любовь к ней, а не каноническое хранение труда в знаменитой библиотеке или в антикварном шкафу. Начиная с 1730 года поэмы Томсона настолько прочно вошли в повседневную жизнь, что даже 250 лет спустя моя мама, сама того не осознавая, цитировала его, говоря нам, восьми своим детям, чтобы мы ели исключительно «с изящной скромностью».
Джордж Элиот, творившая в 1850-е годы, испытывала неменьший восторг от подержанных книг. В романе «Мельница на Флоссе», в купленной Мэгги за шесть пенсов на книжном развале книге «О подражании Христу»[205], «на многих страницах уголки были загнуты, и чья-то рука, давно обретшая вечный покой, жирно подчеркнула отдельные фразы чернилами, уже выцветшими от времени»[206]. Патина, проявившаяся на переплете этой «маленькой старомодной книжечки», связывалась в сознании Мэгги с загадочностью самого текста, представляющего собой исследование христианского смирения и непривязанности к материальным благам – как пророчески звучат эти мысли сегодня, в эпоху экоактивизма во главе с Гретой Тунберг. Джордж Элиот, как и Чарлз Диккенс, несмотря на усиливающийся утилитаризм, продолжала воспевать покрытые патиной старинные вещи. Хезер Джексон выяснила, что книги с пометками на полях высоко ценились в книжных каталогах вплоть «до 1820 года».
В годы промышленной революции многие потеряли связь с природой, а новое авторитарное отношение к биому требовало, чтобы мы не оставляли следов на книгах, которые теперь превратились в тексты, возвеличиваемые духовенством или юристами, политиками или педагогами.
Лихорадочная забота о гигиене достигла своего пика в расцвет Викторианской эпохи, когда на смену Средневековью, изобилующему маргиналиями, пришел романтизм. Историк библиотечного дела пишет о «полной сенсорной депривации в общественной библиотеке второй половины XIX века, где запрещалось принимать пищу и разговаривать». Однако ироничнее всего то, что даже звук разрезания страниц в новой, еще нечитаной книге воспринимался с нескрываемым осуждением. (Лусия Берлин в книге «Руководство для домработниц» описывает этот звук с большим изяществом, сравнивая его «со вздохом».)
Мария Дьюинг[207] была в некотором смысле американской версией Мари Кондо конца XIX века, крестоносцем в деле расхламления дома, вдохновившим многих на избавление от книг, которые «не приносили радость». В книге «Красота в домашнем хозяйстве» (Beauty in the Household) (1882) Дьюинг рекомендовала завести для хранения книг небольшой шкафчик с дверцами, чтобы «не пачкать руки», беря книги с открытых полок, где могли оказаться «моль и пыль». Возможно, таково было тяжелое похмелье американского пуританизма. Современница Дьюинг, убежденная протестантка из Лондона Шарлотта Янг[208] предупреждала читателей о том, что слуги «пачкают» книги. Мария Корелли[209], автор христианских романов, которую, по мнению Джеймса Эгейта, отличала «психология няньки», была даже популярнее, чем Конан Дойл. К ее благопристойным взглядам на жизнь прислушивалась королевская семья и средний класс. Корелли считала подержанные книги чем-то недопустимым:
Истинный ценитель никогда не захочет читать книги, захватанные и замаранные сотнями рук. Черпать духовную пищу в публичных библиотеках – дурная привычка… все равно что собирать объедки… Пусть одна, но чистая и новая книга… сто́ит полдюжины замаранных… томов… переносящих болезнетворные бактерии.
