К счастью, в настоящее время существуют сотни ученых, работающих над восстановлением и цифровизацией маргиналий. Крупные библиотеки периодически проявляют интерес к запискам на полях, хотя книги с подобными комментариями пока еще должным образом не каталогизированы. Благодаря Лизе Джардин[217] и гранту Фонда Эндрю Меллона из Питтсбурга в настоящее время Университетский колледж Лондона и Принстонский университет реализуют проект археологии чтения, направленный на цифровизацию маргиналий. Аккуратный, стильный сайт этого проекта для многих вроде меня, кто годами копался в беспорядочных заметках на полях, настоящее чудо, вызывающее исключительно восхищение.
Официальный биограф Уистена Хью Одена игнорирует новый подход к использованию книг, прокомментировав словарь поэта, который был «чуть ли не сплошь разодран»: «Именно так поэт и его словарь должны выходить в свет». В каталогах книготорговцев-антикваров исчезли ссылки на «запачканные» экземпляры, и с виртуозностью, присущей только агентам по недвижимости, они начали дружно называть подержанные книги «подлинными экземплярами».
Впрочем, ничто не вечно. Хрупкая идея о собственной изменчивости и способности к перевоплощению заканчивается строчкой на свидетельстве о смерти и остается жить лишь в семейных историях. Все это одновременно отрезвляет и освобождает. Как говорит Эдвард Морган Форстер об Азизе в своем романе «Путешествие в Индию»: «Да, все это было правда, однако дух его был мертв». Отражением нашего духа скорее служит потрепанная, возможно местами исписанная заветная книга, нежели занимаемая должность или положение в семейной иерархии.
Что, если наше социальное «я» слой за слоем будет сожжено? Тогда представление о нашей индивидуальности сохранится лишь в книгах, если в них писали, из них вырывали страницы и вклеивали собственные мысли и газетные вырезки.
Эта мысль кажется интуитивно понятной. И действительно, когда Майкла Ондатже спросили, как он придумал «Английского пациента», тот сконфуженно ответил, что ничего он не придумывал, просто начал с образа, возникшего у него в голове: пациент, до неузнаваемости обгоревший в результате авиакатастрофы в пустыне, который ничего не может рассказать о себе и которого никто не узнает, сохранил книгу – сочинения Геродота с большим количеством комментариев.
Давайте же оставлять свою ДНК в наших книгах. Возможно, в один прекрасный день они будут единственным, что останется после нас.
За последние тридцать лет в моем книжном магазине в Кентербери успели поработать несколько стажеров из Франции. Из этого опыта я извлек два урока: французы крайне серьезно относятся к книготорговле как к профессии, а еще они без ума от бумажной работы. Прежде чем направить ко мне стажера, университеты присылали по почте внушительной толщины контракты в трех экземплярах с просьбой завизировать их в нескольких местах и заверить печатью. К счастью, мне удалось откопать печать магазина – ее не использовали с 1980-х годов, и на ней все еще значился номер факса. С ее помощью я заполнил целую гору документов. Возможно, все это лишь разные проявления страсти – к книгам, которой пылали стажеры, и к тотальному контролю, которым одержимы французские бюрократы. Подобно тому как страсть и благоговейное отношение французов к еде проявлялись в том, что, по воспоминаниям Ивлина Во, сенаторы предпочитали, уединившись в парижском ресторане, расположенном на верхнем этаже, есть «в абсолютной тишине», так и горячие попытки ученых контролировать чистоту французского языка свидетельствовали о страстной любви к родному слову и о желании его защитить.
История книжного дела во Франции времен Старого порядка – это повесть о противоборстве страсти и контроля, причем борьба в основном разворачивалась в Латинском квартале, небольшом прибрежном районе Парижа. В современном Латинском квартале, где в далеком 1257 году Робер де Сорбон[218] основал университет и библиотеку, студенты Сорбонны по-прежнему горячо спорят в местных кафе, а книголюбы все еще могут найти достойные книжные магазины. В Средние века квартал был центром создания монастырских рукописей во Франции, а на заре книгопечатания Латинский квартал занимал второе место по количеству выпускаемых книг в Европе, уступая лишь Венеции.
На первых печатных станках работали иммигранты, преимущественно из Германии. Одним из них был Иоганн Хайнлин (ок. 1430–1496), запустивший в 1470 году первый в Сорбонне печатный станок и создавший в своей мастерской первое типографское клише (
