Конфе со своими книгами размещался на одном и том же месте – около стоянки такси у Парижского монетного двора – вот уже пятнадцать лет. Этот человек с выпученными глазами за стеклами массивных очков в серебряной оправе и с жесткими длинными волосами сидел там вместе со своей «не менее эффектной» женой и слегка сумасшедшим пуделем. Буше, бывший юрист, который подался в книготорговцы из любви к книгам, вместе с женой Мими поддерживали безукоризненный порядок на своем прилавке. Как новичку ему любезно помогали ветераны профессии – такие, как старомодный и седовласый Росселен, носивший крестьянские клоги, массивные голубые очки и пальто поверх свободной белой рубахи с жабо.
«Старая гвардия» с некоторым скептицизмом отнеслась к новаторской идее книготорговца Делайе торговать с наступлением темноты при свете керосиновых ламп. И неудивительно, ведь в те дни, когда Париж мог похвастаться огромным разнообразием насекомых, разные мотыльки и комары быстро превращали работу в сущий кошмар.
Шанморю был одним из букинистов-социалистов, выполнявших миссию по распространению радикальной литературы. В выборе одежды он придерживался поистине гендерфлюидного радикализма. Он либо надевал красный фригийский колпак[230] – символ свободы, либо высокий колпак в стиле XVI века, который в настоящее время сохранился лишь как поварской головной убор. Его длинные золотистые волосы были собраны в пучок на затылке и повязаны голубой лентой; белые клоги на ногах символизировали солидарность с крестьянами, а длинная рубашка с жабо завершала образ. Несмотря на частые аресты, Шанморю всегда умудрялся прокричать «Долой воров!» (
Любовь Юзанна к этим книготорговцам вылилась в серьезное увлечение символизмом, таким отношением к «свободе, инаковости и праву на самовыражение», которому предстояло трансформироваться в идеи сюрреализма, ситуационизма[231] и панка.
Настоящее чудо, что букинисты смогли выжить, преодолев невзгоды прошлых столетий. Владельцы книжных лавок считали их представителями низшего класса и негодовали из-за того, что те не платили аренду, таким образом увеличивая свою прибыль. Власти запретили букинистам торговать на мосту Пон-Нёф, где те размещались изначально, что было сделано в ответ на давление, исходившее от владельцев книжных лавок, которые полагали, что букинисты представляли угрозу, поскольку вели нечестную игру и использовали сомнительные налоговые схемы.
Религиозное противостояние в Париже набирало обороты – резня во время Варфоломеевской ночи 1572 года унесла жизни по меньшей мере 2000 человек, – цензура становилась более жесткой, принимались все новые и новые драконовские меры. (Любопытно, что сторонник протекционистской политики министр финансов Кольбер (1619–1683), к своему великому огорчению, обнаружил, что его кучер использовал его же собственный экипаж для контрабанды запрещенных книг.) Многих книготорговцев и издателей веками сжигали на кострах. По этой причине плутоватых букинистов следует считать чрезвычайно значимыми фигурами в деле распространения нелегальной литературы. Историк французской печати Дени Палье в исследовании 1975 года пришел к выводу, что только за период с 1589 по 1590 год в Париже было напечатано два миллиона нелегальных книг и памфлетов. Безопасно приобрести их можно было, спустившись к реке. Тот факт, что роль букинистов оказалась позабыта, подтверждает культовый труд Люсьена Февра «Происхождение книги» (L’apparition du livre) (Париж, 1958): в нем напрочь отсутствуют любые упоминания о них, хотя сама работа пестрит подробностями об уличных книжных лавках. Впрочем, стоит взглянуть на фото Февра, который в костюме и галстуке напоминает банковского клерка, как становится понятно, что он относился к книготорговцам с Сены примерно так же, как лорд Адмиралтейства к пиратам Карибского моря.
Современный английский историк французской культуры Эндрю Хасси настаивает на том, что «революция во Франции началась не без помощи букинистов». Впрочем, после революции их положение по-прежнему оставалось незавидным. В 1822 году начальник полиции издал эдикт с целью установления жесткого контроля над букинистами, поскольку те «часто продают опасные или противозаконные книги». Эдикт 1829 года требовал, чтобы они фиксировали все проданные книги в реестре, а также указывали имена и адреса тех, от кого они их получили. Дальше – больше, вернее, жестче: вскоре бедным студентам, детям и слугам наряду с букинистами вообще запретили продавать книги. Оба эдикта сначала рьяно соблюдали, однако со временем о них позабыли.
