А королева Эмма отправила к своей матери такое письмо: «Своей матери Аделаиде, августе императрице навечно, Эмма, королева франков, привет. Хотя меня и отделяет от вас большое расстояние, я прошу у вас помощи, как дочь у матери. Герцог Хугон не только коварно убедил знатных людей королевства нарушить верность нам, но затеял также отдалить от нас брата моего Оттона, для чего и поехал к нему в Рим. Итак, чтобы ему не удалось исполнить свое заветное желание, я прошу вашей помощи, как дочь у матери, пусть наш заклятый враг будет захвачен на обратном пути. Если можно, следует оставить его в плену, чтобы он не возвратился безнаказанным. А чтобы этот коварный человек не ухитрился ускользнуть от вас, я постаралась описать вам все особенности его внешности»[413]. Затем она описала по порядку его глаза, уши, губы, зубы и нос, и остальные части тела, а также голос, и сделала столь подробное описание, что те, кто не знал его, могли бы теперь разыскать его и опознать[414].
Герцог узнал об этом и поспешил с возвращением. Заранее опасаясь засад, он сменил одежду и притворился одним из прислужников. Он сам направлял и погонял вьючных лошадей, сам надевал и разгружал тюки и старался всем услужить. Герцог столь ловко скрывался с помощью потрепанного платья и неряшливого вида, что успешно миновал все засады, которые он не мог объехать, и благополучно провел тех, кто сидел в засадах. Только на одном постоялом дворе его чуть было не схватили. Ведь когда он отправился спать, ему приготовили удобное ложе и все его приближенные окружили его, предлагая свои услуги. Одни, преклонив колена, снимали с него обувь, другие принимали снятое, третьи, склонившись, растирали босые ноги и обертывали их чистыми обмотками. Хозяин сквозь щель в двери увидел это. Но его застигли за подглядыванием и сразу позвали и впустили в комнату, чтобы он никому не рассказал об увиденном. Выхватив мечи и угрожая ему смертью, если подаст голос, они связали ему руки и ноги и затолкали в чулан. Там он и пролежал с заткнутым ртом до самого рассвета. По окончании ночи они поднялись еще в сумерках. Взяли и хозяина, усадили на коня и везли с собой до тех пор, пока не миновали все подозрительные места. А проехав их, они развязали и отпустили его и благополучно совершили оставшийся путь. Так же он избежал и ловушек короля Конрада, прячась, переодеваясь и используя различные уловки, хотя лазутчики усердно разыскивали его. Наконец, избежав стольких зол, он вернулся в Галлию.
Когда оба государя узнали о коварных замыслах друг друга, они жестоко обрушились друг на друга, но не силой оружия, а с помощью тайных козней, так что раздоры великих мужей терзали государство в течение нескольких лет. В то время дурные люди предавались грабежам, притесняли бедняков, бесчестно посягали на имущество тех, кто был слабее. Тогда наиболее мудрые советники обоих государей собрались на совет и много жаловались на раздоры своих господ.
Они постановили, чтобы доброжелатели каждого из государей просили другого о мире, дабы каждый из двух, тронутый дружелюбием другого, легче пошел к нему навстречу и горячо покаялся перед ним в нарушении дружеского союза. Этот план вскоре увенчался успехом. Они сумели благополучно убедить их и те заключили прочный союз. Так была скреплена их взаимная дружба[415].
Поскольку король желал, чтобы его сын Людовик унаследовал его трон, он попросил герцога устроить его коронацию, на что герцог ответил, что он охотно и не мешкая возьмет на себя исполнение этого замысла. Он отправил послов, чтобы созвать в Компьене знатных сеньоров королевства. Там герцог и остальные сеньоры провозгласили Людовика королем, а Реймский архиепископ, блаженной памяти Адальберон, короновал его как короля франков[417] в день святой пятидесятницы. Теперь правило два короля и обоим герцог выказывал необычайную обходительность и предлагал всевозможные услуги, превознося перед всеми королевское достоинство и не скрывая своей покорности. Он обещал им упрочить их власть над народами, которые им подвластны, а также успешно укротить непокорных. Он полагал, что Людовику и Лотарю следует править в разных королевствах, чтобы теснота одного королевства не умалила власти обоих королей.
