Через час они вдвоем сидели на скамье, укрытой кустами. Было тихо, в темном небе блестели звезды. И Теодорина была тиха, склонив голову, чего-то ждала… И тут он ясно почувствовал: нет, любви нет. Боже, отчего он не может влюбиться? Вот так было и с Зиночкой Молоствовой в Казани. Она была еще институткой. Как не залюбоваться девической милой грацией, не восхититься находчивостью, умом! Они не раз танцевали — и какое было счастье, когда Зиночка, положив руку на его плечо, иной раз заглядывала в глаза… Он ощущал теплоту ее горящих щек, до него долетало ее чистое, свежее дыхание. Им обоим было по семнадцать — восемнадцать лет. И были мечты, был аромат увлечения, почти любви… Почти! По дороге на Кавказ они с Николенькой остановились в Казани, и ему казалось: новая встреча все всколыхнет в нем и любовь вспыхнет с настоящей силой! И вот во время танцев он вновь держал в объятиях эту привлекательную, теперь уже вполне взрослую барышню — ей исполнилось двадцать два года — и слушал ее забавный и умный лепет… Но любовь не вспыхнула, нет. Славная, дружеская, душевная встреча. С привкусом ожившего увлечения. Но не более того. Теперь Зиночка замужем, и слава богу!
Теодорина сделала нетерпеливое движение и встала, И она пошла вдоль бульвара. Ночь была полна шорохов, шелеста, пряного дуновения цветов… Ночь, в медленные часы которой произносят необходимые слова признания. Но он не сделал признания. Он не мог сфальшивить и на йоту. Сказать, что она ему нравится? Этого ей мало. Или, может, признаться, что ему нужна женщина? Гм! Хорош он будет в ее глазах! Или ничего не говорить и просто привлечь ее к себе? Шутки, смех, объятия… Но она не казачка из станицы! Да и с иной казачкой не все так просто…
Он проводил ее, и они простились. Полный раздумий, он опустился на скамью. Почему он не может полюбить? Или любви нет? Выдумка романистов? Но отчего же люди страдают, совершают подвиги во имя любви? Почему княгиня Софья Петровна Козловская, знатная по происхождению и положению, презрев мнение общества, законы церкви, оставила мужа, семью и пошла за Исленьевым, игроком? И нарожала ему детей, несчастных, не признанных законом. И еще много есть живых примеров. Когда-то должна прийти любовь. Но когда?..
Пока он так размышлял, на скамью, слегка теснясь, подталкивая один другого, уселись солдаты — солдатики, как он про себя их называл. Они свернули цигарки, переговариваясь, скупо роняя слова. Из их отрывочных фраз явствовало, что их посылали с каким-то поручением и они возвращались в казарму. При свете газового фонаря можно было разглядеть их лица. Один совсем мальчик с крупными чертами лица и робким, несколько даже мутным взглядом, другой побойчей, а третий — тот был в возрасте: старый, бывалый солдат.
— Да ты отряхнись! — сказал старый самому молодому, и тот поднялся и стал стряхивать с шинели мучную пыль. — Да сядь же, до утра, что ль, будешь стоять так?! — сказал затем старый, и мальчик сел на свое место.
И Лев Николаевич понял, что этот солдатик, как и почти все недавние рекруты, как Лузгин, как Удалов года два назад, совсем забит и вряд ли даже усваивает, чего от него требуют.
— С разгрузки, что ли? — спросил Толстой. — Наработались?
— Лошадь и то наработается, коли с утра до ночи гонять, — недружелюбно ответил старый.
— Давно служишь? — вновь спросил Толстой.
— Двадцатый год пошел. — Острые морщинки на его лице, седеющие усы в свою очередь говорили о его возрасте.
— И все на Кавказе?
— Не все, но большую часть на Капказе.
— А дальше что? Домой?
— Нету у меня дома! Кто меня ждет?
— Что же, у родителей хозяйства нет?
— Хозяйство есть, да родителя нет. Все к брату перешло, а у него — своих семеро. Разве он станет делиться? Да и какой из меня хозяин? Солдат я.
— Не век же солдатом быть.
— Коли голову не сложу, то и век. Али солдатской доли не знаете, господин хороший! Вот надели бы на себя, хотя на один годик, солдатскую шинель!
Толстой был в штатском и порадовался этому. Стыдно было бы ему признаться, что, хотя он и унтер-офицер, почти тот же солдат, но на несколько особом положении. А солдатскую долю он знал. Горше не придумаешь. И только одно его поражало в течение этих почти двух с половиной лет, что он прожил на Кавказе: откуда у солдат, послуживших хотя бы три-четыре года, уже прошедших тот первый адов круг, когда ими помыкает каждый кому не лень, когда они не знают ни дня покоя от зуботычин и мордобоя, откуда у этих хоть немного послуживших солдат берется чувство собственного достоинства? И как сохраняют они при всей их каторжной жизни заботу друг о друге и дух товарищества? А затем — откуда это спокойствие перед непрерывно грозящей смертью?
— Нам что жить, что умирать — одно и то же, — сказал старый, словно угадав его мысль.
— Ну нет, не скажи, — вставил тот, что напомнил Толстому Удалова. — Умирать никому не хочется.
— И то верно, — согласился старый. — А все же неизвестно, что хуже: от пули враз смерть принять али покалечиться да худой жизнью маяться.
— Жить все же лучше, — сказал Толстой.
— Нешто кто станет спорить! — вновь согласился старый.
