Толстой не удивился, что солдаты не спросили, кто он, зачем здесь? Слишком далека была солдатская жизнь от повседневного существования любого пахаря, привязанного к своему клочку земли, или служителя канцелярии, занятого перепиской бумаг, не говоря о жизни господ, чиновников, молодых праздных бездельников — то есть всех тех, кто еще недавно составлял его, Толстого, круг. Что за чертой солдатского быта — то другой полюс, планета другая. Но, видно, и во всякой жизни не одна беспросветность, если и солдаты живут, порой смеются, радуются солнцу, неприметно от начальства озорничают, как дети? Жизнь есть жизнь, и каждому хочется хоть как-то ею пользоваться.
Он высказал эту мысль вслух, на что старый солдат неопределенно ответил:
— Кому что на роду написано.
Пробираясь во мгле этой пряной душистой ночи, Толстой думал о том, что, наверное, «Отрочество» ему не совсем дается по той причине, что настоящая, истинная его любовь — солдатики. Солдатики с их страшной долей, то есть те же вчерашние деревенские мальчики и мужики. О них бы и писать, и писать… Конечно, и казаки очень привлекательны, и о них тоже многое хочется сказать. Хотя бы о том же Егорушке Башлыкове с его вежливостью, простотой и беззаветной храбростью, о хромом Лукашке и Саньке, о всей родне Сехиных. И о казачках — невестах, женах, матерях, разных мамуках и бабуках. И о Соломониде и ее подружках…
Встреча с солдатами, а на следующий день со старым казаком, урядником Кузьмой Васнецовым, увеличила колебания Толстого между «Отрочеством» и описаниями кавказской жизни. Казачина был человек иного рода, нежели Сехин или его друг Гирчик, о похождениях которого Епишка так любил рассказывать, но по-своему весьма колоритный. Он был высок ростом и широк в плечах. На нем была отличного качества черкеска, мягкие хромовые сапоги, лихо заломленная папаха, в серебряной оправе кинжал за поясом. Хотя ему было уже за восемьдесят, он держался прямо, глаза из-под насупленных бровей смотрели внимательно. Походка его была замедленная, он старался скрыть некоторую хромоту, вызванную одним из тех бесчисленных ранений, которые он получил за свою долгую военную службу.
Васнецов приехал в Пятигорск навестить замужнюю дочь и внуков. Проживал он в станице Щадринской. Об образованном «юнькере Толстове» прослышал от жителей Кабардинской слободы и вот пришел посоветоваться, показать прошение — так ли написано. Казак начал службу еще в царствование Екатерины II, в 1788 году. Сразу же попал на войну с Турцией, участвовал в осаде города Анапы и за отличие и усердие к службе получил серебряную медаль с надписью «За верность Екатерине II» на андреевской ленте. По словам прошения, Кузьма участвовал в осаде Анапы дважды и во время второй осады был ранен в правую ногу пулей навылет. В экспедициях бывал почти каждый год. В начале 90-х годов на Черноморском побережье и в Кабарде; в 1791-м, писал он, «в делах против неприятеля за отличие был произведен в урядники; 1796-го с генерал-аншефом, графом Зубовым в Персии, в Дербенте и Баке». Прослужив более двадцати лет, он во время походов потерял здоровье, «получил болезнь в ногах ломоту» и был уволен от службы. «А за выслужением безпорочно более 20 лет должен был получить крест св. Анны, следуемый для нижних чинов, но по перемене, по разным случаям, во время моей службы, пяти полковых Командиров, и последний хотя обещал и льстил надеждой, что я буду представлен к чину и кресту за мою службу усердную и получу таковые, но все остались сто обещания втуне, который после сего умре».
Лев Николаевич вздохнул и продолжил чтение, продираясь сквозь закорючки и хвостики, расставленные чьей-то писарской рукой. «Сверстники мои с одного года получили таковые кресты, которые также умре, а я остался без такового; ныне, уже достигши преклонных самых древних более 82 лет, должен был иметь покой и не нести никакой службы наравне с прочими; но начальство, не уважая моих старых лет и преждней моей службы, употребляет во все места не только по внутренней, но и на кардоны употреблялся на службу; исполняю все станичные должности, как денежные, равно и подводы должен отбывать наравне с прочими; а притом начальство угрожает телесным наказанием».
Обращался Кузьма прямо и непосредственно к его императорскому величеству.
— Письмо дельное, справедливое, — сказал Лев Николаевич. — Но вы адресуете прямо императору?!
— Царям служил, к царским стопам и припадаю, — строго посмотрев на Толстого, ответил Васнецов. — Царь — он уважит мою просьбу. А начальники и письма не допустят…
— Как же думаете подать, если начальники не допустят?
— Может, его величество здесь проедут. Или какой великий князь пожалует. А может, кто из верных людей отправится по делам своим. Вот вы, например, в Питербурх не поедете?
— Нет, Кузьма Иваныч, мне ни отставки, ни отпуска не дают.
— Ну, с кем-нибудь да отправлю. А нет, так сам соберусь, — сказал казак, вложив письмо в плотный конверт. — Складно ли написано?
— Можно бы слово-другое переставить для грамотности, а так — дельное письмо.
