И перестало колотить, и сон начал обволакивать голову. Во дворе кричал петух, вскочив на забор, и лаяла дворовая собака. Он поправляет подушку, подтягивает одеяло. Так приятней, теплей. В окно надвигается густая мгла, окутывает дремлющий мозг. От нее, от этой мглы становится душно. И явственный голос матери: «Проснись, сыночек». Алексей сквозь забытье поднял голову, сделал бессознательное усилие. Поднялся и пошел, рукавом ватника закрывая от вьюги обмороженное лицо. Он не чуял ног под собой, однако его не пугала полынья: коль в память пришел, так чего уж…
Вспыхнувшее вдали пламя ослепило его. Можно было подумать, на всю ширину моря всколыхнулся этот вырвавшийся из недр пожар. И Алеша снова вступил в борьбу с одичалым ветром, который был сейчас его главным врагом и мучителем, и с неверным льдом. Огонь с рыбницы был приманкой, и он шел на приманку. Но тот почти звериный нюх, в прошлом не раз предупреждавший об опасности, отчасти пробудился в нем. Он не должен оступиться и ухнуть в полынью.
И дошел. Но перед самой рыбницей была узкая полоса воды. Он едва разглядел брошенный с рыбницы канат — пламя факела относило и задувало ветром. Да и фонарь раскачивало. А как он возьмется за канат? — у него онемели руки. Мертвые ледышки вместо ладоней и пальцев. Вот когда он готов был отчаяться. Однако с борта рыбницы вылетел огненный комок, загашенный ветром, упал на лед и вновь задымил, загорелся. Это был привязанный к чурке кусок угля и просмоленной пакли. Значит, догадались! Как ни отупел он за этот час, догадку товарищей, что остались на рыбнице, Алеша воспринял как чудо. Сунул пальцы в огонь и, едва они начали оттаивать, почувствовал нестерпимую боль. Собрал волю в комок, чтобы не заорать во всю глотку. Впрочем, кричи не кричи — не услышат.
Он долго провозился, пока руки не стали шевелиться, а затем обрели жизнь, цепкость. И только тогда ухватился за канат, натянул, как только мог оттолкнулся онемевшими ногами от льда, ладонями забирая все выше. Цепляясь чуть что не зубами, повис над расщелиной. Затем коленями стукнулся в обшивку реюшки. Сверху тянули его. Все же добрался. Подхваченный сноровистыми ловцами, перевалил через борт.
Его сразу же уложили и начали растирать побелевшие уши, нос. Стакан самогонки из запаса добрых хозяев несколько оживил его. Его бросало и в жар, и в холод. Старший стащил с него сапоги. Алеша ничего не чувствовал.
— Жиром не надо, будет хуже. Только спирт… Да «буржуйку» затопить, — сказал старший. Колотя Алешу по ногам, он спросил о тех, оставшихся на подчалке.
— Сухарей дайте, я снесу, — сказал Алеша. — Может, приведу обоих.
Старший и внимания не обратил на его слова.
— Снесу! Лежи себе!.. — И положил ему на ноги тулуп.
— Не утра ль подождать? — сказал один из ловцов. — Бурко тепло одет, да и Павел… Рыбу, поди, повыкидывали, брезентом укрылись. Если на дне подчалка улечься, можно толику друг друга согреть. И даже махорку прикурить — тоже ведь обогревает. У Бурко зажигалка.
— Лед с каждым часом делается крепче, — сказал Алеша.
— Рыбницу всю заколодило льдом, — сказал ловец, на минуту выбегавший с фонарем и теперь вернувшийся в кубрик. И вслед за этим известием вдоль всего судна, где-то там, под ногами — треск. Переглянулись. Стали прислушиваться.
— А все ж придется пойти, хоть тулуп снесу, — время спустя сказал старший. — А возможно, и приведу обоих. Выглянь наружу: ночь!
— Я за Павла боюсь, — сказал Алеша. — Очень он тяжелый.
— И ростом вышел, и на рыбе хорошо отъелся, — сказал ловец, недавно выбегавший смотреть лед. — Люди с голода пухнут, а этот раздобрел.
— Кто возле рыбы, тот не запухнет, — поправил его старший.
— Послушай, Николай Емельяныч… Ты бывалый человек. Ведь чудо второй раз не явится. Мальчонка чудом пролетел по льду. Ежли б не чудом, так ведь Павел с Бурком давно б пришли. Сам подумай. У тебя семья…
Алеша посмотрел на б ы в а л о г о. Ему стало стыдно, что из-за него, быть может, те двое на подчалке погибают от стужи.
Он снял с себя тулуп, поднялся. Тут же и упал — ноги были неживые. Однако упрямство его было слишком велико. Он заставил себя подняться вновь; шатаясь, надел валенки и тулуп. Тулуп был ему до пят. Ничего. Подобрав полы, доплетется до подчалка, а ватник захватит с собой — на обратную дорогу.
По лестнице спускались, готовые в путь, старший и тот осторожный ловец, ранее не советовавший идти.
— Ты что?! — строго сказал старший.
— Я первый, — ответил Алеша. — Я легкий.
— Отчаянная твоя башка! — сказал старший. — Мы за тулупом.
— Я после отдам тулуп. Захвачу с собой ватник.
— Не хочу за тебя, дурного, отвечать, — сказал старший.
Алексей сел на приступку, выигрывая время и надеясь одолеть слабость. Что же это у меня с ногами?..
Они спустились на лед. Старший в одной руке нес фонарь, прикрытый брезентом, чтоб не загас, в другой — канат. Осторожный ловец тащил с собой багры. За ночь ветер не унялся. Однако направление его изменилось. В стороне, где должен был находиться подчалок, несколько раз мелькнул, тут же погасая, огонек.
— Это у Бурко зажигалка, — сквозь ветер прокричал осторожный ловец.
