И что за диво: послышался плеск весел по воде. Осторожный ловец задвигал свободной рукой — было похоже, он крестится, повернул голову к Алексею. И он и старший теперь не сомневались, что Алексея спасло чудо. Значит, льды двигались, но не сплошняком, и ему пофартило.
Удары весел по воде стали слышней, ближе, и лодка стукнулась носом об огромную льдину, на которой стояли Алеша с товарищами. Едва старший успел крикнуть, Алеша, забыв свой недуг, выхватил у осторожного ловца багор и зацепил подчалок. Он упал на колени и держал изо всех сил. Подчалок разворачивало движением воды, старший также закинул багор, и лодка стала бортом к льдине.
— Вылезай! — крикнул старший.
Алеша заставил себя подняться на ноги и подал руку Бурко, вывалившемуся первым. Остальные двое подхватили Павла. Алеша переоделся на ветру, на Павла накинули тулуп. Укрепили на лодке канат и, волоча его за собой, двинулись к рыбнице. Каната могло не хватить, но на рыбнице был запас. За ним и отправился старший.
И вновь все собрались в кубрике реюшки, ожидая от моря, от движения льдов, от людей, что жили на берегу, решения своей участи.
Алешу уложили на дощатые нары и вновь начали растирать. От ступней и до груди. Ноги были деревянные, их как бы и вовсе не было.
— Потерпи, милый, — сказал ловец, а старший резко повернулся, присел на корточки и стал ему помогать.
— Что ж с тобой делать теперь… — не жалея усилий, сказал старший.
Тот проснувшийся инстинкт сопротивления, та гордость, что составляла сущность его «я», ответила Алешиным голосом:
— Я вам ни в каком случае не стану помехой.
В ту же секунду он почувствовал в ногах покалывание, а затем все возрастающую боль, по сравнению с которой прежняя, в пальцах рук, представилась ничтожной. Он охнул и, стиснув зубы, вытянулся. А ловцы крепко держали его и массировали, пока он корчился, стараясь вывернуться, потому что от боли захолонуло сердце.
— Ничего, ничего, — сказал старший. — Потерять ноги — пусть нелюди теряют. Теперь в тебе кровь стала обращаться, значит будешь резвый на ногах, что скаковая лошадь, и рыбак, скажем, первой статьи. — И накрыл Алешу тулупом.
Мороз достиг шестнадцати градусов. Все видимое пространство моря было покрыто льдом, торосами. И в крещенье не всегда бывали такие морозы. Ранняя грянула зима, небывало ранняя и лютая. Рыбница была сдавлена льдом. Запас сухарей взят до конца путины, но паек — голодный паек. А топливо — где его взять среди льдов?
С первых дней, когда грянули морозы, Дуся Гуляева забеспокоилась. Она бегала по различным управлениям, добывая сведения, и день ото дня становилась мрачней. Она ходила по комнате из угла в угол, передавая Володе сказанное ей в Госморлове или в промысловом управлении и причитая. Из ее слов рисовалась грозная картина. Всюду в чернях, у Зюзинской косы, у Бирючей, стоял лед и затерло известные Вове пароходы (а он знал их почти все наперечет): «Михаил», «Труд», «Крейсер». Пароходы стояли на якоре и работали машинами, а случись сильная моряна — их выбросит на берег. Морозы быстро окрепли, ветер был упорный, и море, Волга, протоки оказались подо льдом. Льдом затерты были шаланды, баркасы, большие караваны рыбниц.
— В пароходстве и сами говорят: положение отчаянное! — сказала мать и заплакала: — Зачем я его пустила?!
Тревога матери в какой-то нечаянный момент передалась Володе, и ему словно в голову ударило. Особенно его поразило известие о том, что далеко в море застряло свыше восьмидесяти лодок, и среди них ловцы Тишковской базы, рыбница которой забрала Алексея.
Если у матери надежда на возвращение Алексея лишь теплилась, то Володя поддерживал ее в себе всемерно. Разве может Алешка пропасть?
— Тебя все считали храброй, а ты… Не стыдно? — сказал он. И от этих слов его мать, кажется, взбодрилась несколько.
А он — давно ли? — бранил Алешку последними словами и запустил в него ножницами. И этот Алешка, с глубоко ушедшим в спину и торчащим лезвием, стоял перед Володькиными глазами, и от этого видения ему делалось не по себе. Да, он много сделал в жизни дурного, но размышлять некогда. В нем забродила лихорадка действования. Знал: на этот раз наносит удар матери. Но он должен, должен, должен…
Поднялся чуть свет. Едва мать ушла на работу, он, наказав Степке — но не ранее вечера — передать записку, вытащил из сундука свой старый тулупчик, ныне едва налезший ему на плечи и продранный в локтях, взял воблу и кусочек хлеба и заторопился в Управление морского судоходства.
