Что ж делать… Алеша читал книги по истории древнего и нового мира и даже потребовал новых, и Володя побежал собирать их по библиотекам.
Книги эти стали для Алеши сладкой отравой. Мысль его терялась средь судеб различных великих деятелей и целых народов. Вот так и прошли по земле — империи, народы, поколения…
Тем временем и свои — Саня, Осип Игнатьич, отец, Фонарев — многие вставали перед глазами. Живые и мертвые. Ум его не в силах был понять, охватить все, с чем он столкнулся за свои пятнадцать лет. Собственная его жизнь показалась ему слишком незначительной. Отчего же он на миг убоялся там, на море? Богу молился. А сейчас совсем отринул бога.
К нему приходили девочки из студии, из школы, но чаще всех — Симка. Болтала без умолку, охорашивалась перед зеркальцем. Алеша неохотно рассказывал о море, о толстом высоченном ловце Павле.
— Этот — настоящий бизон. Бизон с виду неуклюжий, да бегает быстро, а Павла не очень сдвинешь. Но так же боится холода. От его веса лед по всему Каспию пополам треснет. Но и его рыбаки пожалели.
— А кто такие бизоны? — спросила Симка. — Я думала, козочки…
Алексей посмотрел на нее.
— Птички! Чирик-чирик! Ты почитай. От этого у тебя румянца на щеках не убавится.
— Иные барышни и образованные и личиком ничего себе, а замуж — ждут, выбирают и просидят в девках.
— А ты? Замуж собралась?
— Придет время — соберусь. Я не хромая, не горбатая. Шестнадцать лет. Мне один шаромыжник сказал: «С тобой пора любовь крутить». А мне тьфу!.. Разве мне такая любовь нужна? — Она как-то уж очень внимательно посмотрела на Алексея. — А и ты молодцом стал. — Помолчала. — Хоть бы поухаживал.
Алексей отвернулся. Поморщился страдальчески:
— Я не ухажер.
И вдруг Симка перестала ходить.
— Что же так? — спросил Володя.
— «…и дал жестокий мне отказ».
— Кто кому дал отказ?
— Она мне! — съязвил Алексей.
Пока Алексей по настоянию матери отсиживался дома, она приносила ему новость за новостью. Пришел с фронта Фонарев Сергей Иваныч! После тяжелого ранения и разных госпиталей. Пока у чужих людей ютится. Покашливает — тоже после ранения. И молодуха у него появилась.
— Ничего себе на лицо, и стать есть. А так — мещаночка. Бойкая, сто слов в минуту. Отдам им большую комнату. — Она имела в виду комнату, которую занимал перед началом гражданской войны Рабочий комитет. — Пока без ордера поживут. Хлопочет.
— Не подходит ему мещаночка.
— Он нас с тобой не спрашивал, — ответила мать. — А тетя Аня, моя сестра, уезжает в Баку. В ее квартиру переселимся. С тетей Сашей по соседству будем жить. Этажом выше. Квартиру-то помнишь?
Где ему помнить? Один только раз и был у них. С Вовкой. Вовка научил Гришку, двоюродного брата, площадным словам, а тот пойди на кухню и одним духом выпали их прислуге! А та — хозяевам жаловаться. И дядя Самсон, гигант, вежливо так взял его с Вовкой за плечи — и за дверь. До свиданьица. Больше не приходите. Давно это было!
— Значит, в буржуйской квартире поживем, — сказал он.
— Он учитель гимназии был, Самсон Львович, а не буржуй! И Сашин муж, Иван Абрамыч, никакой не буржуй, а конторский служащий! Был старшим в конторе, не последним человеком, да ведь и не буржуй. Ты будь вежлив с ним, он человек строгий. Председатель домкома он, без него и в квартиру не въедешь.
— Да ну его!.. Я прочитал очень интересные книги! Раньше я многое представлял неправильно.
— Только с учителем не спорь…
В окна пробивался дневной свет. С той стороны, где ходят люди, где ребята перебрасываются камнями или сражаются на шашках-палках. С воли.
И Алеша вдруг вскинулся: ничего нет сладостней и невыразимей воли. Нетерпение, как у тех хищных и нехищных в зоопарке, что без устали ходят вдоль железной клетки. В нем заколотилась, волнами перекатывалась в груди жажда воли, движения.
Он вышел на улицу. Здесь ли он вырос? Из какой страны, с какого полушария приехал? Все новое. И тишина — благостная. Будто никогда не было той страшной путины, леденящего ветра… Море стало для Алеши как бы сколком всего, что есть на Земле: тихих радостей, напастей, бурь и лихолетий.
И в школе было все новое. Даже лица, разговоры сверстников. Однако замкнутая натура Алексея вскоре взяла свое, и он вновь стал сдержанным, немногословным.
— Дорогой ты мой братишка, друг! — говорил Фонарев, сжимая Алешу в объятиях. — Выжил! Уцелел!
Фонарев был худ. Более семи месяцев в госпитале отлежал. Тем временем и с панской Польшей подписали перемирие, и Врангель остатки своей армии распустил. После госпиталя Фонарев получил тридцать дней отпуска и решил обосноваться в Астрахани. А где еще? Один был на свете… Кое-куда наведывался, обещают место в военной прокуратуре.
— С вашим Ильей мы почти весь боевой путь прошли, — говорил Фонарев. — Не случись Ильи под рукой — быть бы мне у бога в привратниках и могилка б травой поросла.
О ранении Ильи и обстоятельствах теперешней его жизни Фонарев узнал от матери. И очень обрадовался выздоровлению Ильи. Радости было бы еще больше, если бы не хождения его, Фонарева, за ордером.
